— Видно, и ты кандидат в летуны, — пробормотала Кристина за дверью, — что-то не к добру раздобрился.
А через три месяца, когда на деревьях набухли почки, к ним пришел новый главный. Но редактору Окалиной на смену руководства было наплевать. В тот день, когда Талалаев знакомился с коллективом, довольная пассажирка дремала под стук колес, уносящих в глухую деревеньку под Смоленском. Впереди ждали покой, тишина, парное молоко и Агата Кристи. Отпуск обещал быть безмятежным, сонным, как добродушная толстуха-проводница, разносившая чай по купейному вагону.
На рассвете разбудил петух. Он вопил так восторженно, победно и звонко, что залетная москвичка даже умилилась. Потянулась сладко, дослушала триумфальный клич, потом прикрыла ухо лоскутным одеялом, уткнула нос в пуховую подушку и снова провалилась в сладкий сон.
Во сне она наткнулась на собаку — огромную, черную, мохнатую, свирепую, как разъяренный слон. Шла себе по лесу, собирала грибы и вдруг увидела это чудище. Грибница здорово струхнула, решила, что ей пришел конец. Потом набралась храбрости и стала подлизываться, обзывая псину всякой слащавой ерундой. Кабысдох оказался наивным, завилял хвостом и вдруг превратился в пятнистого щенка, который заковылял вперед и уткнулся в колени. Она наклонилась и увидела на лапке кровь. Выбросила из корзинки маслята, усадила туда малыша. Тут поднялся сильный ветер, сверху посыпал град. Крупные градины колотили по деревьям, по голове, по лицу, но били не больно, только тарахтели, как детская погремушка. Она быстро подхватила щенка на руки и — проснулась.
В окно кто-то стучал. Кристина выскочила из нагретой постели, отдернула ситцевую шторку. Под окном стояла незнакомая бабка в стеганке и держала в руках трехлитровую банку с чем-то белым. «Молоко», — догадалась горожанка, вспомнив Анну Сергеевну.
— Открывай! — крикнула бабулька и показала рукой на крыльцо.
«Дурдом!» — восхитилась соня, набросила халат и прошлепала в сени, на ходу завязывая пояс.
— Что ж ты дрыхнешь, девка, так долго? — добродушно попеняла молочница и по-хозяйски направилась в переднюю комнату. — Так и царство небесное проспать можно. Ты из Москвы?
— Ага, — развеселилась залетная птица. Бабка ей определенно нравилась. Деловая, маленькая, худенькая, шустрая, в цветастом с люрексом платке, хитрыми глазками и смуглым лицом, как печеное яблоко, — не бабка, а очаровашка!
— Нюрка-то когда взад вертаицца? — очаровашка деловито полезла на полку, отыскала кастрюлю, принялась переливать туда молоко из банки. — Обещалась через десять ден, — потом стрельнула глазками по москвичке и усмехнулась. — Выдержишь столько? У нас тут дискотеков нету, плясать некому — к кому Богородица, а к нам Литва, — усмехнулась продвинутая бабулька. — А ты чё молчишь, язык проглотила?
— Вас слушаю, — улыбнулась «безъязыкая».
— Эт хорошо, — одобрительно кивнула молочница, плюхнула на стол кухонную тряпку, тщательно протерла клеенку и заявила. — Все! Пошла я, завтра снова буду с утра. А то хочешь — в гости заходи, чайку попьем. Мед свой, не жалко.
— Спасибо! — от души поблагодарила Кристина. — Но завтра не надо приходить, мне столько молока и за неделю не выпить.
— Пей, — строго приказала бабка, — вон худящая какая, одни глаза торчат!
— Спасибо вам, Катерина Матвевна, — вспомнила она бабкино имя.
— Можешь звать бабой Катей. Все, пошла я, некогда тут с тобой лясы точить, делов полно. А вечерком заходи, у мяне тявелизор есть, новости поглядим, — похвасталась она, хлопнула на пустую банку пластмассовую крышку и открыла дверь. — Не провожай, застудисса, сама дорогу найду. Придешь — торбу каку захвати, бульбы насыплю.
После ее ухода Кристина отломила половину московского батона, налила полную кружку молока и стала наворачивать нехитрый завтрак. Из часов выскочила кукушка, отметилась странными звуками. Если б не стрелки, ни за что не догадаться о времени: не кукование, а хриплый стон с похмелья. Под такой стон должно хорошо думаться. Например, о работе. Она не собирается быть вечным редактором и бродить с микрофонной папкой по коридору, как вечный жид по белу свету. Честолюбие, может, и не красит, но не дает уму закиснуть, а сердцу ныть. Тут мысли переметнулись к Кириллу. Бравый сыщик после той ночи названивал. Сначала часто, потом реже, а скоро и совсем перестал. Кажется. понял, что это был просто порыв, наивная попытка сбежать от боли. Но бегом спасаться — себя не уважать. Беда только тогда не валит с ног, когда человек не суетится. А устоять сейчас необходимо. С приходом Талалаева в редакции, наверняка, начнется свара, каждый будет рад дать подножку другому, чтобы выставиться вперед самому. Четко мыслить мешал холод, из комнаты окончательно улетучилось тепло. Кукушка снова запросила опохмелу. Кристина посмотрела на часы и ахнула: час уже сидит на табуретке да ерундой занимается. А надо бы совесть иметь и хотя бы дом протопить. Она быстро накинула куртку, сунула ноги в чужие валенки и побежала в сарай за дровами.
