— Ага, — дело принимало серьезный оборот. — Послушай, ты для меня сейчас не женщина — модель, символ, в котором скрыта тайна. И я берусь эту тайну раскрыть в ее подлинной сущности, то есть, как тайну, понимаешь?
— Не очень.
— Я не фотограф — художник. Меня влечет не разгадка — загадка, то, что спрятано, а не выставлено напоказ.
— Тогда зачем мне выставляться?
— Тело — всего лишь сосуд, в который залетела душа. Нагота делает сосуд прозрачным и позволяет наблюдать за тем, что творится внутри, — Стас взял ее руки в свои и, глядя снизу вверх, добавил. — Заслуга Всевышнего не в том, что он сотворил человека, а в том, что благословил в своем творении Художника. Представь, какой бы банальной и пошлой была жизнь, не имей человек возможности выразить себя в искусстве. Только лицемеры и глупцы могут с этим спорить, — ни к одним, ни к другим модель пристроиться не захотела…
Она заснула сидя, на рассвете, после пяти часов непрерывного позирования. Не помогла и большая чашка кофе, выпитого перед добровольной каторгой. Проснулась на кушетке за старинной ширмой, ограждающей от солнечного света. Под головой — подушка, под голым телом — простыня, сверху — мягкий пушистый плед, рядом на стуле — аккуратно сложенная одежда. Сначала ничего не поняла: где, как, почему? Потом все вспомнила, потянулась, не ощущая ни капельки стыда, и выскользнула из-под мохнатого укрытия. Оделась, выглянула из-за ширмы.
Спиной к ней у мольберта стоял Стас и наносил на холст мазки. Длинные ноги расставлены на ширине плеч (вспомнилась учительница по физкультуре Тамара Степановна, которая зычным голосом командовала на всю школу: «Ноги на ширине плеч — р-р-раз!»), рукава черного хлопчатобумажного свитера закатаны до локтя, на журнальном столике — полный кофейник, чашка и пепельница с одним окурком. Кристина поняла, что художник писал свою картину, как заведенный, без перекуров и размышлений под кофеек. Она затаила дыхание и на цыпочках подкралась ближе. Из-за плеча, обтянутого стареньким свитером, на нее в упор смотрели глаза. Огромные, почти во весь холст, в туманной дымке, из которой еще, наверное, что-то родится. Это были ее глаза и — не ее. Странным, колдовским блеском завораживали антрацитовые бездонные зрачки, опрокинутые в зеленый омут радужки. Миндалевидный разрез тормошил прапамять: конский топот, ковыль, шатры, огни костров, гортанные крики, кривые мечи и запах крови. Глаза бушевали, колдовали, полыхали. А под ними безмятежно раскинулось море. Из воды с воздетыми руками тянулась вверх девушка. Чистые, нежные линии тела были совершенны, всего несколько мазков хватило на это художнику. Море рябилось, но не барашками — руками, множеством рук. Не везде были выписаны ладони, кое-где не доставало пальцев, а некоторые, вообще, заканчивались кистью, но они так жадно хватали прозрачный воздух, с такой алчностью протягивались к девушке, что Кристине тут же захотелось распахнуть окно и надышаться вволю. В носу вдруг защекотало, и она, не сдержавшись, чихнула.
— Подглядывать нехорошо, — весело заметил бодрый голос, — а незаконченную картину и вовсе смотреть нельзя.
— Извини, не знала, — и чихнула три раза подряд. Потом развернулась за носовым платком. «Гадская аллергия, — ругалась бедняжка, чихая, — неужели еще и на краску?»
Вернувшись, застала Стаса в кресле, с чашкой кофе в левой руке и сигаретой в правой. Довольная физиономия лучилась радостью, сна ни в одном глазу, холст накрыт большим куском льняной ткани. Этот жлоб ничего толком не дал разглядеть, вроде и не она позировала почти всю ночь.
— Курить натощак вредно, — буркнула модель.
— А мы сейчас позавтракаем. Выспалась, соня?
— Я, в отличие от некоторых, нормальный человек, а сон, как известно, необходим людям для восстановления жизненных сил, — и бочком придвинулась к мольберту: так и подмывало приподнять тряпку.
— Не наглей, — разгадал художник нехитрый маневр, — я сказал: нельзя.
— А окошко можно приоткрыть?
— Нет проблем, — он сделал последнюю затяжку, тщательно погасил окурок, поставил чашку на столик и направился к широкому, во всю стену окну. Потом вдруг изменил направление и шагнул в сторону. Обнял за плечи, шепнул в ухо. — Хочешь посмотреть?
— Ага.
— Ладно, сделаю для тебя исключение, — и осторожно снял серую ткань.
Этот человек, конечно, заслуживал право на успех и даже на славу. А также на дружбу, поклонение, уважение, кто даст больше — не прогадает…
— Разве я такая? — выдохнула она.
— А разве другая? — улыбнулся Стас. И снова укрыл ее глаза льном. Потом уставился на оригинал, просто предложил.
— Пойдем?
— Куда?
— Когда двое находят друг друга, им всегда есть, куда пойти и чем заняться. Верно? — глупый вопрос проскользнул губами за ухом.
