Барселонская галерея полностью

— …так что, получается, мы с Леськой загадали одно и то же желание… А потом мне в аэропорту попалась на глаза та девушка…

— Какая девушка?

— С пакетом. На нем были нарисованы гуси святой Евлалии.

— А, припоминаю. Я тоже ее видел. Миниатюрная такая, как статуэточка.

— Да-да, та самая! И я решила, что это знак свыше. И тут появился ты…

Он на всю жизнь запомнил этот день. И эту ночь, первую ночь июля. Они лежали на большой кровати лицом друг к другу и говорили почему-то шепотом, хотя их некому было слышать. Полная темнота в ту ночь так и не наступила. Были лишь долгие мягкие сумерки, крики ночной птицы и головокружительный запах жасмина, расцветшего прямо под окном. Все вместе рождало ощущение волшебства. И Света казалась как никогда родной и близкой.

— Ты хоть немножко счастлива? — спросил он.

Светлана молчала. Он жадно разглядывал ее в полутьме. Она лежит на боку и смотрит на него спокойно, даже радостно. Но грустно. Странное сочетание. Лицо такое красивое, волосы рассыпаны по подушке, рука под щекой, ноги согнуты в коленях. Как будто маленькая девочка. Растерянная и беззащитная.

— Ты как будто никогда не разрешала себе стать счастливой, — ответил он за нее.

Она все молчала и как будто что-то решала. И решила. Зашептала неуверенно, смущенно:

— Знаешь, то, что я тебе сейчас расскажу, это так странно… И страшно. Ты, наверное, сочтешь это бредом сумасшедшей…

— Нет, не сочту. У многих из нас спрятано в душе что-то такое, что трудно понять другим…

— О моей семье.

— Тогда тем более. В каждой семье свои скелеты в шкафу, свои легенды и предания.

Она покачала головой.

— Эта история — правда. Легенды тут ни при чем. Понимаешь, мой дедушка был писателем. Вернее, хотел им стать… Мне все рассказала бабуля перед смертью. До того мы ни разу об этом не говорили. С тех пор я догадываюсь, почему моей семье так не везет. Дедуля, он…

…Павел Арсеньевич Терехов с юных лет мечтал стать писателем. Откуда взялась эта блажь, сказать было трудно. Во всяком случае, ни мама-ткачиха, ни папа-водопроводчик этого не понимали. Оба прочли в своей жизни по одной книжке — школьному букварю. Журналами и газетами никогда не интересовались, разве что выписывали «Правду» и «Труд», поскольку мама числилась передовиком производства, и политическая безграмотность могла стать минусом для ее трудовой репутации. Единственным человеком в семье, кто прочитывал прессу от корки до корки, был маленький Павлик. Во всех газетах писалось одно и то же — сколько смолотили зерна, как много построили заводов, как хорошо жить в Советском Союзе и как отвратительно загнивают другие страны. Заметки были безликие, статьи длинные и скучные, написанные сухим казенным языком, но другого источника информации в доме не было, а читать хотелось страстно.

— Молодец наш Павка. — Отец довольно трепал его по голове. — Вишь, как увлекся «Известиями». Битый час над газетой сидит. Вот оно, мать, молодое поколение — настоящие коммунисты. Не догонишь. Я-то в его возрасте по чужим садам лазил да собак гонял, а он сидит, понимаешь, просвещается!