В воскресенье подняли по учебной тревоге, вывезли в лес на занятия по огневой подготовке. Рекрутов гоняли нещадно, готовили к долгой службе – из полных двадцати пяти лет три уходило на освоение современного оружия, доведение боевых навыков до автоматизма. Инструктора новичками из последнего набора были недовольны, полковник уже открыто сказал, что служить в Хмурном мало кто останется. Двое сослуживцев Ивана молились, чтоб их в среднюю полосу перевели. А Иван не молился, помалкивал. Здесь, на Кавказе, ни инструктора, ни офицеры не свирепствовали: плац подметать, да на кухне картошку чистить – разве это наказание? Когда-никогда по зубам дадут – и не так чтоб сыпались – или шомполом под живот. Сквозь строй только за дело прогоняли: тех, кто в увольнительной надирался так, что лыка не вязал, и воровавших у товарищей. Аккурат перед тем, как Иван в часть прибыл, кого-то за второй побег до смерти засекли. А как не сечь, если словами не понимают? Иван слова командира и ротного понимал, бежать не собирался, беленькую не пил, к чужим грошам не тянулся. Даст Бог, оставят, и дослужит до конца срока. Если только шальная пуля не найдет, но быстрая смерть-то всяко лучше шпицрутенов.
Вторая встреча с князем состоялась в ночной мгле, в волчий час. Иван занял свое место на броне БТРа под обрывки фраз – князь с полковником разговаривали у ворот части.
– Не будем терять время.
– Прощайте, князь, да поддержит вас Бог…
В селение приехали засветло. Один дом зачистить успели, когда на другом конце улицы рвануло. Обошлось, уберегла Богородица, только двоих солдат осколками посекло. Юрий Александрович зубами скрипнул, но горячку пороть не стал, поберег служивых, сначала вызвал саперов, чтоб проверили, нет ли на развалинах других взрывных устройств. Ивана рядом с офицерской машиной поставили, поневоле разговоры слушал, да на князя смотрел. Молодой – лет тридцать. Пригожий – чернобровый, лицо белое, ровное, как у девицы. А губы – чистая черешня, будто соком подкрашены. На разглядывании-то Иван и попался. Князь его взгляд поймал, ответным ожег так, что мурашки по телу пробежали. Иван подобрался, непонятное томление стряхнул. А чтоб не скучать, изредка поглядывал на Пантелеича. Дядька от барина не отлипал, ходил следом, все подряд айфоном фотографировал. И никто его не гонял, будто так и надо.
А перед обедом князь учудил. Велел Пантелеичу Ивана сфотографировать – глаза, мол, красивые. Потом подошел, подшлемник стянул, в лицо всмотрелся. И опять горячей волной окатило, Иван от прикосновения пальцев к щеке едва не сомлел. Вот же напасть!.. Никогда такого не было. Иван не любил, когда его касались: по делу, конечно, терпел – куда денешься? Но лишнего товарищам не позволял, приучил – его ни за локоть не трогали, ни по спине не хлопали.
Наваждение быстро рассеялось: приехали следователи, прокурорские чины, князь к разметанному дому ушел, а роту направили лес прочесывать. Когда занят и настороже, особо не помечтаешь. И вспомнил Иван о князе стыдно сказать, когда – в банно-прачечный день. В душевой намылился, как следует, а мочалкой по яйцам мазнул – вмиг поджались, и то самое странное томление накатило. И елда встала, будто голую девку в срамном белье с перьями показали. Иван немедля ледяной водой облился. Не сразу, но помогло, попустило. Вышел из душевой, стуча зубами, и побрел чистить и красить оружие. Чтоб руки полезным делом занять.
Третья – роковая – встреча с князем случилась в полночь, на КПП. Иван заступил на дежурство по распорядку. Отметил, что красный «Феррари» под частью стоит. Князя не видать, а Пантелеич сладко дрыхнет. Стоило подумать, как доктор с князем и полковником явились. Тут Ивана и настигло. Князь сначала взглядом обласкал, потом с полковником пошептался… и – отвернулась Заступница, проглядела! – Ивана сменили и велели садиться в авто.
Пантелеич заворчал – не на Ивана, на князя – а тот только расхохотался, дыша мадерой. Обозвал дядьку «старым псом», Ивана облапил и раскинулся на сиденье, глядя в небо ночное. Доехали быстро. Князь, как и прочие офицеры, жил в единственном небоскребе Хмурного – «Свечке Богородицы». Лифт наружный, прозрачный, едешь – как Христос на ладони поднимает. Куда ни глянь – тьма с редкими светлячками фонарей. Трасса хорошо видна. Словно императрица ожерелье уронила. И лежит оно, сияет драгоценными камнями. Лепота взору! А душу кошки скребут. Хоть и Иваном родители назвали, не совсем дураком уродился. Князю-то ясно чего захотелось. Средь офицеров мужеложцев немало было. Не столько яйца любили потискать, сколько спустить без сложностей. Солдат не девка, букетов да конфет дарить не надобно, не залетит, маменьке с папенькой не нажалуется, под венец не потащит.
Прежде Ивану везло – на него никто не льстился. Говорили, что вид диковатый. Везло-везло, но счастье – не лошадь. Долго по прямой дорожке не идет. Иван, пока Пантелеич отпирал дверь квартиры, утешал себя тем, что князь пьян и устал. Долго мурыжить не будет, палку кинет и отвалится.
