Пальцы касались сосков, которые немедленно набухли, как у брюхатой сучки, и на животе узоры рисовали. Иногда спускались ниже, дразнились, заставляя шире разводить колени. Когда елда встала, лежать смирно стало невмоготу. Иван заерзал, словно дыру в кровати спиной протереть хотел, ноги поджал, открываясь – пусть княже делает что вздумается, лишь бы не прогонял. Князь меж ягодиц не полез, только спросил, отрывисто и хрипло:
– Пользовал тебя кто-нибудь? Вставляли, как бабе?
– Н-н-не-е-е… – промычал Иван, ловя ладонь ляжками. – Барин не ебал. Только жена пару раз, кукурузиной.
Князь выругался сочным матом вперемешку с трескучими иноземными словами. А потом целовать Ивана начал. От горячих мокрых губ встряхнуло, будто в розетку влез. Иван мычал, прихватывал княжий язык, удерживая сладкую ласку. Не удержал – князь лобызание оборвал, к соскам спустился, прикусил, елду оглаживая. Иван от неожиданности заорал, хотя боль привык терпеть молча, до беспамятства. А когда острое удовольствие накрыло, крик не сдержал. Так и спустил семя, подвывая и видя княжью улыбку – тот Ивану елду наминал и посмеивался. Потом себя приласкал, на живот Ивану лужицу слил, потянулся, довольный, и скомандовал:
– В душ и завтракать.
На кухне Пантелеич возился. Посередь стола тарелка с кашей стояла, половинками клубничин обложенная, с веточками зелени. Князь кашу как увидел, сразу нахмурился:
– Это что за выдумки, песий сын?
– Маменька ваша волнуется, говорит – нездоровый образ жизни ведете. Я ей обещал, что буду овсянку с фруктами на завтрак подавать.
– Сам приготовил – сам и ешь. И хватит ломаться, я же чую – пожарил яичницу. Ставь на стол.
– Сначала вас с кашей сфотографирую, – нагло заявил Пантелеич и взялся за айфон.
После препирательств и двух снимков кашу скормили Ивану. Каша и клубника были ничего, а трава как зубная паста. Иван, конечно, никому об этом не сказал, да и яичницы порция ему потом перепала, сбила противный вкус.
Отзавтракав, поехали в часть. Иван и побаивался – князь, хоть и шутил с ним все утро, так же с шутками мог и на порку отправить – и жалел, что короткая сказка закончилась. С князем было тепло и сладко, век бы не отлипал да миловался. И сидеть на кухне, смотреть и слушать, как они с Пантелеичем беззлобно ругаются, тоже было хорошо.
«А вдруг еще раз когда-нибудь позовет?»
Ива понимал, что в следующий раз князь церемониться не станет, вставит как следует. Ну так и что? Иван от его прикосновений разум теряет, если будет страшно и больно, половины все равно не запомнит.
Молиться Богородице Иван не посмел – о грехах не молят. Но она, видать, с неба его помыслы узрела, потому что перед воротами с двуглавым орлом князь тронул Ивана за локоть и спросил:
– Останешься у меня денщиком? Только если хочешь. Я тогда с полковником поговорю.
Иван и слова вымолвить не смог – только кивал, да порывался князю руки целовать, за что тут же подзатыльник заработал. Не злой, шутейный – дразнился так князь.
Об Ивановой участи сговорились быстро. Полковник приказ подписал, и красный «Феррари» в тот же день увез в «Свечку» и самого Ивана, и казенный бронежилет, и автомат Калашникова.
Два дня Иван привыкал к счастью – оглушительному, как гроза с ясного неба. Он выдраил квартиру так, что даже перила на лоджии сияли, трижды сходил в магазин за продуктами – со списком, и трижды же сопроводил князя в поездках по городу. Стоял у дверей ресторанного кабинета с автоматом, пока Юрий Александрович с горскими князьями встречался. Стрекотали под вино по-французски, все знакомцы, по молодости вместе в какой-то Сорбонне лекции слушали. Те князья тоже ходили с охраной, но Иван любого из черкесов превосходил ростом и статью, и автомат никогда не опускал. Когда ожигал взглядом – шарахались. Правильно. Так и надо.
Ночевал Иван в княжьей постели, но по-прежнему неёбаным. Уж как только Юрий Александрович его не ласкал, один раз даже елду облизал, словно сахарный леденец. Собирал семя в свою ладонь, и сам Ивану на живот спускал исправно. А ебать вроде как и не собирался. Посмеивался, когда Иван на вершине блаженства во все горло орал, а еще в Пантелеича подушками швырялся, потому что тот временами прибегал на крики.
На третий день выяснилось, что ветки мяты, которыми Пантелеич украшает овсянку, можно не есть, а выбрасывать. Счастье Ивана стало безбрежным и ярким – всё до мелочей высмотрела Богородица, обо всем позаботилась.
К Пантелеичу и его привычке фотографировать Иван тоже привык. Юрий Александрович не побрезговал, объяснил Ивану, где собака зарыта. Иван рассказ выслушал, но понял не до конца. Юрий Александрович говорил об Интернете, а Иван в сеть не выходил, хотя это не запрещалось, телефона и ноутбука не имел, и казенную технику в комнате отдыха никогда не трогал. Знал, что не с его-то счастьем к дорогим вещам руки тянуть. Непременно сломаются.
