В тот день с вечера автобусы с ранеными всё шли и шли. В каждый автобус сначала входил врач. Начиналась сортировка раненых. С ранением ног в одну палату, с ранением головы в другую, с ранением в живот в третью. Были, конечно, раненые и в четвёртую и пятую палаты. Но с какими ранениями туда отправляли, Надя не запомнила. Она только обратила внимание, что некоторых раненых после осмотра врачом медсёстры и санитары, будто, не замечали, проходили мимо. Особенно запомнился мальчишка. Он не стонал, не кричал от боли. А только изредка открывал глаза и смотрел с невыразимой тоской на пробегающий мимо медперсонал. Надя спросила у Ларисы, почему оставляют этих раненых. Лариса шепнула: «Заберём в последнюю очередь, они безнадёжны. Умрут к ночи». «Как!» – Наде захотелось закричать. Но Лариса приложила пальцы к своим губам. Надя закашлялась, потеряв дар речи. Когда они шли к следующему автобусу, Лариса слегка попридержала Надю, чтобы отстать от группы санитаров и врачей. Прошептала: «Пойми, первыми мы забираем тех, которым при немедленной операции можно ещё спасти жизнь. А если будем заниматься безнадёжными, они все равно помрут, может, не сейчас, но на другой день. Но в этом случае помрут и те, кому вовремя не была оказана врачебная помощь». «Откуда у тебя всё это?» – лишь успела проговорить Надя. «Всё. Работаем. Я начинала ещё с финской», – услышала она резкий голос Ларисы. Только к ночи санитарки и медсёстры разнесли изувеченных воинов по палатам. Вера была хирургической медсестрой. И после изнурительной и тяжёлой обработки раненых она в первом часу ночи уже находилась перед операционным столом. В операционной лежали красноармейцы, которых надо было оперировать немедленно. От этого зависела их жизнь. Врач-хирург, Семен Петрович, взглянув на измученное лицо Нади, сочувственно проговорил: «Крепитесь, Надежда Константиновна». На раненых страшно было глядеть. Кто-то стонал, кто-то был без сознания. Кто-то исступлённо кричал. К крикуну подходила медсёстра, делала укол. Если это не помогало, выносили его в коридор. Смерть была нормой нынешней жизни. Жалость и сострадание к несчастным для врача-хирурга граничила с потерей профессиональных навыков. Нельзя отвлекаться на эти, слишком человеческие чувства. Хирург всегда несёт боль. Но за нею спасение и жизнь. «На войне, как на войне, – это неизменно твердил хирург Семён Петрович юным хирургическим медсёстрам, – чтоб руки у вас не дрожали. И глаза – чтоб не на мокром месте».
Семён Петрович был Семёном Петровичем только в операционной. В обычное время просто Сёма. Он был, может, на пару лет старше Нади. Получил диплом врача-хирурга за год до начала войны. Надя заметила, что Сёма как-то странно стал посматривать на неё. Разумеется, только в те редкие часы, когда был свободен. Как-то в столовой он подсел к Наде. Лариса, всегда сопровождавшая Надю в столовую, торопливо доскребла свою тарелку, с пониманием взглянула на Семёна Петровича и, глядя мимо Нади, промурлыкала, что ей «вот так надо спешить», и исчезла из столовой.
Надя не вслушивалась, что говорил Сема, но когда он осторожно взял её за руку, Надя отдёрнула руку и нахмурила брови. Она нахмурила брови не из кокетства, прикосновение Сёмы было действительно ей неприятно. Но нахмуренные Надины брови вызвали у Сёмы неописуемый восторг. «Ой, Наденька, твои нахмуренные бровки такие очаровашки», – воскликнул он достаточно громко. Так что с соседних столиков стали оглядываться. Это внимание совершенно смутило Надю. Но вспомнилась мама. И её ледяной голос учительницы, каким она умела говорить с дочерями в трудные моменты их жизни.
Сёма вдруг услышал, чего он совсем не ожидал от юной медсестры: «Семён Петрович, мой муж тоже врач. Но он не в тылу, как мы с Вами, на фронте. И каждую минуту ему грозит смерть. Подумайте об этом». Получился ли у Нади «ледяной» голос мамы. Трудно сказать.
Но Сёма растерянно оглянулся, встретил насмешливые взгляды молодых сослуживцев, сидящих за соседними столиками. Пробормотал невнятно: «Ну, у нас, положим, не тыл. Блокадный Ленинград».
