– Тише, ты. Девчонки уже спят. Я не знаю, как его звать.
– Он что, заразный?
– То ли сыпной тиф. То ли брюшной.
Люся перелезает на свою койку. И оттуда слышен её голос:
– Завтра подойди к доктору Сироткину с инфекционного отделения. Он всё тебе скажет.
После рабочей смены Люся увидела Надю только за ужином в столовой. Обедать медсёстры ходили по очереди. Операции проходили непрерывно весь день. Семена Петровича в течение дня подменял другой хирург. Увидев поникшую подружку, Люся даже испугалась. Надя лишь горестно сообщила: «Это – мой. Но в палату не пустили. Чтоб не разносить инфекцию. Сироткин сказал, что ранение средней тяжести, а вот тиф в тяжёлой форме».
– Люся, скажи, что значит ранение средней тяжести? – Надя с тревогой смотрит на старшую медсестру.
Люся делает умное лицо, говорит с важным видом:
– Ну, это когда раненые с огнестрельными переломами. Примерно полгода лечения. А вот тиф…
– А от тифа до войны мой Гриша половину Ленинграда вылечил.
– Ну, если половину Ленинграда, тогда совсем другое дело, – Люся прячет улыбку, – тогда тебе только поставить в церкви свечку за здравие больного и раненого мужа.
– Правда?! – Надя с отчаянием смотрит на старшую медсестру.
– Ну, Надька, шуток не понимаешь, – Люся как-то ладно расправляет спину, так что её красивая грудь бесстыдно обозначилась под лёгкой кофточкой. И комсомольский значок на её груди вроде бы засмущался.
На следующий день Надя искала, у кого бы спросить, в какой церкви сейчас проходит служба. Наконец, увидела пожилую женщину, уборщицу. Как звать её Надя не знала. Но слышала, что у этой женщины вся семья погибла во время бомбёжки. Надя дождалась, когда в коридоре, где мыла пол эта женщина, никого не будет. Подошла к ней, спросила, какие церкви в Ленинграде работают. Уборщица устало облокотилась на швабру. Улыбнулась как-то странно. Надя тут же поняла, что «работают фабрики и заводы. Церкви – служат Господу» А уборщица внимательно посмотрела на Надю, так что Надя совершенно смутилась. «А тебе, дочка, зачем это?» – проговорила она. Посмотрела по сторонам, – ты сама-то крещёная?» «Да, да. Конечно. У меня папа был регентом в церкви, – торопливо проговорила Надя и тут же испугалась своего откровения, – был раньше», – добавила она смущённо.
– Никольская церковь. Там служба проходит, – уборщица, будто, не замечает её испуга. Говорит, тяжело вздыхая, – иди от Невского по каналу Грибоедова до Крюкова канала. Там и увидишь Николо-Богоявленский собор. Иди к обедне. Она начинается в двенадцать часов. К вечерне не ходи. Район там хулиганский.
– Знаю, знаю. Спасибо! – заторопилась Надя. Она видит, как светлая улыбка украсила лицо уборщицы. И женщина эта совсем не старая. И ведь красивая, верно, была. Надя ещё успела спросить, как её звать. Уборщица как-то странно усмехнулась и сказала: «Так и зови: уборщица Зина».
Когда Надя стала жить в общежитии, пришлось снять крестик и отнести домой на Лиговку. Если девчонки увидят крест на шее, ведь засмеют. А без креста в церковь идти– Бог не услышит. Так что надо бежать за крестиком на Лиговку. Ещё надо отпроситься на завтра у Люси, старшей медсестры. А её в операционной целый день не было. Опять за старшую командовала тётка, которая как швейцарские часы. И на обеде Люси не было. И на ужине. Надя даже забеспокоилась. А у Семена Петровича спросить, как-то не решилась.
После ужина сразу помчалась в общежитие. А там Люся в офицерском мундире щеголяет. «Люська, ты что?!» – только и смогла проговорить Надя. «А что, уж нельзя покрасоваться в форме младшего лейтенанта медицинской службы. Я ж её заслужила в ратных подвигах, – Люся смеётся, – а то сразу Люська, Люська. Я всю финскую прошла медсестрой». Люся говорит спокойно, даже несколько снисходительно. Надя даже забыла, зачем весь день искала Люсю. «Так чего тебе?» – Люся стоит перед зеркалом, украшает себя губной помадой. «Помада довоенная?» – хочет спросить Надя. А Люся повторяет свой вопрос: «Что случилось?» А Надя не прочь и сама бы спросить, что с Люсей случилось? А говорить про церковь, когда Люся вертится перед зеркалом в офицерской форме, совсем не хотелось. Надя начинает сбивчиво говорить, что завтра ей надо отлучиться на день. Зачем отлучиться, так и не смогла придумать, чтобы соврать складно. В другое время Люся потребовала бы полный отчёт: зачем отлучиться, до какого часа. Куда отлучиться. И ещё бы тысячи вопросов, после которых уже не захочешь никуда отлучаться. А сейчас она только сказала, что завтра поставит Надю во вторую смену. И ещё, как бы, между прочим, сообщила, мол, приходи сейчас в библиотеку. Там будут награждать медалями и орденами работников госпиталя. «И тебя?» – вырвалось восторженно у Нади. «А почему бы нет», – Люся пожала плечами, вдруг захохотала и обняла Надю.
«Господи, спаси, Господи спаси», – слышатся с клироса женские голоса церковного хора. В церкви полумрак. Народу совсем немного. В основном – женщины. Надя с трудом держится на ногах. Прислонилась к стене. Глядя на прихожан, вместе с ними крестится.
