Он старался говорить спокойно, но в душе волной поднимался гнев и чувство омерзения к сидящему за столом человеку. Высокому, крупному человеку с красивым породистым, пусть и слегка вытянутым лицом. Павел знал Васильева давно, но сейчас смотрел на него так, словно видел впервые. Васильев был постарше их с Руфимовым, ненамного, лет на пять или шесть. Когда их Руфимовым перевели с разрушенной Северной станции на Южную, именно он — Виталька Васильев, красивый, разбитной — помогал им вливаться в новый коллектив, и не просто учил, как приноровиться к суровому характеру их начальника, старика Рощина, но частенько и прикрывал их с Маратом косяки. А теперь? Человек, на которого он смотрел, не просто постарел на тридцать лет — как раз-таки годы были милостивы к Васильеву, — он сменил нутро, как заменяют старое масло в маслобаке ещё пригодного для работы двигателя.
— Так что же будет, Виталий Сергеевич, когда Руфимов умрёт? — повторил Павел свой вопрос, уже не пытаясь скрыть угрожающие нотки в голосе.
— Па-павел Григорьевич, — Васильев попытался приподняться со своего места, но не смог. Костяшки дрожащих пальцев, вцепившихся в край стола, побелели.
— По поводу того, что вы позволяете себе повышать голос на женщину, мы поговорим позже, Виталий Сергеевич, — Павел не делал никаких движений, чтобы приблизиться. Стоял там, где остановился. — А пока, будьте добры, приподнимите свой зад и приступите к выполнению своих непосредственных обязанностей.
— Я… я… — вытянутое лицо Васильева пошло красными пятнами, длинные ресницы задрожали, и губы его расползлись как у ребёнка, который вот-вот расплачется. — Павел Григорьевич, я не могу… я… там стреляют… я не подписывался на такое… я никуда не пойду…
Павел, не отрываясь, смотрел на Васильева, на лицо, которое даже такое, расплывшееся, в пятнах, было красивым и картинно мужественным. Наверно, раньше, до потопа, такие мужики снимались в кино, играли смелых офицеров и отважных солдат, рискующих жизнью во имя жизни — чёрт возьми, откуда эта нелепая тавтология. Как знать, может, и у тех актёров, за красивым фасадом скрывалась гниль. Как знать.
— Понятно, Виталий Сергеевич, понятно, — Павел ещё крепче, до боли сжал руки в кулаки и рявкнул. — А ну встать!
Его окрик подействовал на Васильева отрезвляюще. Тот поднялся, неуклюже упёрся крупными, тяжелыми ладонями о стол, сгорбился, опустив широкие плечи.
— Немедленно подготовить мне все материалы и отчёты за последние две недели. Протокол малой ревизии оборудования, дефектную ведомость, список корректирующих действий со всеми открытыми и закрытыми позициями и всё это ногами, слышите меня, ногами принести мне. Я буду в БЩУ. Выполняйте, — не дожидаясь ответа, Павел резко развернулся и бросил стоявшей рядом Марусе. — Пойдёмте.
— А вы, Павел Григорьевич, я смотрю, умеете, когда надо и характер проявить. Прям страшно, — язвительно пропела ему на ухо Маруся, когда за ними захлопнулась дверь Васильевского кабинета. — На всех нас здесь так орать будете или как?
— Послушайте, — Павел раздражённо повернулся. — Мария… — он опять запнулся, вспоминая её отчество. — Григорьевна. Пойдёмте уже.
— В БЩУ?
— Туда, да. Потом в реакторный. Быстро. Чего вы застыли?
— Это заразно, наверно, — тут же парировала она и, не дожидаясь, пока он найдёт, что ответить, устремилась вперёд лёгкой, чуть пружинящей походкой.
В БЩУ, или в блочном щите управления, как ему уже успела сказать Маруся, его ждали те инженеры, кто был на станции.
— Кабинет Марата Каримовича занят сейчас, а в БЩУ, пока обкатка не началась, вполне можно собраться временно, — пояснила Маруся, ещё когда они поднимались наверх в машзал, и Павел с ней мысленно согласился. Потом найдёт себе пристанище поудобней, да и нужно ли оно ему будет — тот ещё вопрос. В чём эта маленькая женщина и была права, так это в том, что бегать здесь придётся много, не один десяток километров день — это точно.
— Савельев. Павел Григорьевич, — коротко представился он всем и быстро огляделся.
Их было человек двадцать. В основном среднего возраста, двоим или троим только хорошо так за шестьдесят, несколько женщин (Павел не удержался, снова чертыхнулся про себя: оставлять женщин, пока здесь творится такая хрень, точно нельзя, но это рабочие руки, и найдётся ли им замена, как знать), пара совсем юных пацанов — эти-то откуда здесь. Кто-то держался в тени, кто-то стоял рядом со стоящим в центре столом, на котором были разбросаны какие-то графики и схемы. При его появлении люди стихли, устремили на него глаза, и в этих глазах Павел видел настороженность, вопрос, надежду. Надежду. А вот сумеет ли он её оправдать, эту надежду.
— Давайте начнём, — Павел подошёл к столу, но садится на придвинутый к нему стул не стал, нагнулся, опёрся руками. — Коротко говорить не прошу, потому что понимаю, коротко не получится. У меня информация о работах устарела недели на две. Кое-что Мария Григорьевна мне успела рассказать, но это в общих чертах. Теперь надо развернуть. Кто начнёт?
