Постаралась думать о ребенке. Про себя я уже назвала ее Камиллой, но не сомневалась, что Патрик станет возражать. Мы ни разу не сошлись ни в одном имени, кроме Элеоноры, но и в этом случае он сердился, когда я произносила его на американский манер. Но я уже перестала быть американкой до мозга костей. Тринадцать лет назад я покинула Нью-Йорк, а сразу же по приезде приложила немало усилий, чтобы стать настоящей англичанкой. Маргарет рассказывала смешные истории о том, как трудно ей было привыкать к Англии, а мне это далось легко. Трудность Маргарет, конечно, состояла в том, что брак с человеком много старше, чем она, отсек ее от людей ее поколения. Помню, что всегда сочувствовала ей из-за ее брака с пожилым человеком. Ах, насколько же не по адресу направляла я свое сочувствие! Я пыталась вспомнить отца Патрика, но у меня плохо получалось, потому что я видела его очень давно, когда он приезжал в Нью-Йорк. Я тогда была совсем маленькой, но помню кого-то очень высокого – он отбрасывал длинную тень, был недоступный, сильный и далекий. Я почему-то его боялась и так и не смогла понять почему, хотя иногда казалось, что я вижу эту длинную тень на моем будущем, но это не имело смысла, потому что он умер до того, как я вышла замуж.
Я поднялась и подошла к окну. Дом стоял на очень крутом склоне, и над вершинами деревьев я видела озеро, а открыв окно и опершись на подоконник, разглядела дымок в дальнем конце долины. Неужели они поджигают дома? Я не знала. Попыталась вообразить себя ирландской крестьянкой на восьмом месяце беременности, с праздным мужем, тремя детьми и без крыши над головой. Как живут эти люди? О чем думают? Конечно, у них нет надежд на благоустроенную жизнь и у них есть для утешения их религия, но…
Я представила себе Парнелла, который произносит речи в Вестминстере на своем прекрасном английском. Что, если Парнелл прав, требуя Гомруль для Ирландии? Судя по тому, что пишут газеты, многие англичане тоже так думают. Вот об этом ирландцы никогда не помнили. Они всех англичан считали негодяями, непримиримыми противниками каких-либо перемен в управлении Ирландией. А я? Что я думала об этом? Политика меня никогда не интересовала, и я всегда находила утешение в возможности спрятаться за максиму, гласящую, что женщина и политика несовместимы. Но это уже перестало быть политикой. Это мой муж и его управляющий выгоняли из домов женщин и детей, обрекали их на голод, это мои слуги покидали дом, потому что знали о грядущих беспорядках. Это была я на восьмом месяце беременности, оставленная совершенно одна в Кашельмаре.
Не думай об этом. Думай о чем-нибудь другом. Дым в конце долины – это не может быть Клонах-корт? Нет; разумеется, нет. Возможно, если я посмотрю сверху, то будет видно лучше.
Горел Клонах-корт, теперь я не сомневалась. Я опустилась на колени перед окном и постаралась подавить панику и понять, что мне делать дальше. Может быть, спрятаться в часовне? Нет, слишком далеко идти вверх по аллее азалий. Мне это не по силам; снова стало нехорошо. Нужно найти еду. Я спустилась по лестнице. В холле у меня так закружилась голова, что я села на нижнюю ступеньку и дождалась, когда головокружение пройдет. Затем вернулась в библиотеку – ближайшую комнату – и легла на кушетку. Не знаю, сколько я пролежала, вероятно, уснула, потому что, когда открыла глаза, уже смеркалось, начались долгие сумерки летнего ирландского вечера; наконец услышала топот лошадиных копыт по дорожке.
Я подбежала к окну, увидела, кто это, поспешила открыть входную дверь.
Патрик был невредим. Он спешился, как только кони остановились у дверей, но куртка Макгоуана напиталась кровью, а одна рука безвольно висела.
– Быстро, Сара! – выдохнул Патрик. – Позови Теренса и Джеральда и скажи им…
– Слуги ушли, – сообщила я, опершись о косяк двери, чтобы снять часть нагрузки с ног.
– Что ты имеешь в виду? Куда ушли?
– Не знаю.
– О господи! Что ты там стоишь – пялишься на нас? Принеси бренди!
– Принеси сам, – ответила я, пошла и снова села на ступеньку.
Через открытую дверь я видела, как он помог Макгоуану слезть с коня. Тот не произвел ни звука, но я знала: его мучит боль, потому что, когда они вошли в холл, он сразу же принялся искать взглядом ближайший стул.
– Идем в библиотеку.
Они исчезли в библиотеке, а через мгновение Патрик вернулся в холл.
– Черт тебя побери! – с яростью напустился он на меня. – Ты и пальцем не можешь пошевелить, чтобы помочь человеку с пулей в руке.
Я ничего не сказала, но у меня столько сил ушло на то, чтобы хранить молчание, что не осталось на то, чтобы встать. Но мысль о пуле доставила мне удовольствие. Я улыбнулась, а Патрик резко развернулся и прошел в столовую.
– Черт побери, неужели в доме нет бренди? – Он вернулся в холл в еще большей ярости. – Где ключ от подвала?
– У Фланнигана есть, – холодно напомнила я. – Другой наверху, в верхнем ящике моего письменного стола. – Он пошел вверх по лестнице, когда я бросила ему вслед: – Но бренди больше нет. Ты все выпил.
