Я неловко проглотил комок в горле:
– Я, конечно, о себе не беспокоился, но… я не понимаю, почему мой отец не догадывался, что он другой.
– Может, и догадывался. Но это не имеет значения. Имеет значение только то, что какое-то время он не хотел быть другим. Поэтому и женился. Он стремился стать как все.
– Но ему не следовало жениться. Это было неправильно с его стороны.
– Это была ошибка. И твоя мать тоже ошиблась, когда вышла за него. Черт побери, мы все совершаем ошибки! Только святые на небесах не ошибаются.
Я помолчал немного, потом пробормотал:
– Будь у меня выбор, я бы никогда не женился, никогда бы не пошел на риск жениться не на той. Но думаю, мне придется когда-нибудь жениться, чтобы у Кашельмары был наследник.
– Это разумно, – согласился он. – Он будет для тебя таким утешением в старости.
– Я надеюсь, это не слишком трудно – произвести на свет наследника.
– Легче в жизни ничего нет. Какая-нибудь хорошенькая девушка сделает за тебя всю работу, а потом все будут тебе говорить, какой ты молодец.
– Похоже, это и в самом деле легко.
– Если бы это было трудно, неужели ты думаешь, священники тратили бы столько сил, чтобы привести людей к алтарю, прежде чем бедные грешники подвергнут опасности свои бессмертные души?
– Я, естественно, не поддамся на такого рода искушения, пока не женюсь. И вообще, не могу представить себе девочку, которая стоила бы такой суеты.
– А как насчет Керри Галахер?
– Ну, это совсем иное, – объяснил я. – Керри – мой друг. Дайте мне, пожалуйста, еще затянуться.
Он дал мне затянуться еще раз, и я тут же задал ему вопрос о плотских делах, задал с такой легкостью, будто мы говорили о погоде. Вопросы проталкивались один за другим, как стадо овец, ломящихся беспорядочно через открытую калитку, а Драммонд направлял их со сноровкой пастуха с длинным посохом.
Наконец я сумел проговорить:
– Я чувствую себя гораздо лучше.
– Тогда давай пойдем в дом, пока дождь не начался? – предложил он.
Я поднялся, и в этот момент первые капли дождя пробились сквозь листву.
На полпути к дому я вдруг вспомнил о моих дядях:
– Вы можете попросить маму, чтобы она сказала моим дядям, что я никуда не поеду?
– Непременно, а если она откажется – но она не откажется, – я побеседую с ними сам.
– Пока я здесь, со мной все будет в порядке, – осторожно объяснил я, добавляя еще аргументов. – Но ехать в Англию и видеть отца не хочу. Я теперь лучше его понимаю, и мне очень жаль, что с ним так случилось, но я бы предпочел не встречаться с ним. Ведь никто не заставит меня?
– Никто на свете, – пообещал Драммонд, забыв о моей тетке Маделин, и мы прошли последние футы до дома бок о бок.
– Твой долг – посетить отца, – заявила тетя Маделин. – Он хотел повидать тебя, и теперь, когда ему стало лучше, у тебя нет причин избегать его.
Прошло некоторое время. Стоял январь 1888 года, шесть месяцев после нашего возвращения в Кашельмару, и мы наконец обосновались дома. Дядей я не видел с октября, когда они опять пытались уговорить меня поехать в школу, но мама отказалась принимать их предложение, и в конечном счете мне пригласили нового учителя. Звали его мистер Уотсон. Он был пожилой, суетливый и заставлял меня много работать, но я делал все, чтобы он оставался доволен, так как боялся, что в противном случае они опять начнут настаивать на отправке в школу.
Моя мать тем временем добилась развода и полной опеки над всеми детьми. По закону она не могла получить развод только на основании жестокого обращения, что было бы самым мягким, самым сдержанным описанием поступков отца, а потому ей пришлось в полной мере раскрыть его неестественное поведение. Хотя мои дяди убедили отца не подавать встречного иска на основании супружеской измены, скандал случился очень громкий. Не сомневаюсь, что моя мать, которой, в отличие от отца, пришлось присутствовать на процессе, перенесла немыслимые страдания. Однако отголоски этого скандала почти не дошли до Кашельмары. Моя мать даже заметила Драммонду, что она впервые в жизни порадовалась удаленности Кашельмары. Доставку газет на три недели приостановили, троих слуг уволили без предупреждения за распространение слухов, а использование слова «развод» запретили на все времена.
– Почему папа с нами разводится? – смущенно спросила Джейн. – Почему он больше к нам не приезжает?
– Мы не будем употреблять это нехорошее слово, – сказала Нэнни, преданная моей матери, но я знал, что и ее беспокоит произошедшее, потому что сразу же за этим она добавила: – Ни с кем из вас он не разводится, Джейн. Вы, дети, не имеете к этому никакого отношения.
Но Элеонора ей не поверила.
– Это из-за меня, да? – прошептала она мне, когда Нэнни повернулась к нам спиной. – Папа рассердился на меня, когда я не захотела поцеловать его на прощанье.
Мне удалось убедить ее, что это не так, но потом я попросил маму объяснить моим сестренкам, что означает развод, чтобы они не выдумывали всяких ужасных историй на сей счет.
Мама отказалась.
