— В самом деле, — сказал папа, — бедные эти люди будут даже рады выкупить за такую низкую цену свои дома и свое добро. Но воистину, — прибавил он со слезами на глазах, — для государя нет ничего печальнее, чем просто так отдавать деньги подданных…
— …которые принесли бы великую пользу его святейшеству в любом другом случае, — закончил, поклонившись, казначей.
— В конце концов, так угодно Господу! — воскликнул папа.
Подать была объявлена при сильном ропоте недовольства, если люди узнавали, что вносить надо серебряные экю, и упорном сопротивлении, если им говорили, что требуются экю золотые.
Тогда его святейшество прибегнул к помощи своих гвардейцев, а поскольку теперь они имели дело не с нехристями, но с добрыми христианами, гвардейцы, отложив вязальные спицы, так воинственно схватились за пики, что авиньонцы мгновенно покорились.
На рассвете легат, но уже не с мулом, а с десятью богато убранными лошадьми направился в лагерь нехристей.
Завидев его, солдаты громко закричали от радости, что, однако, раздосадовало легата сильнее, чем их прежние проклятия.
Но, вопреки ожиданиям, он застал Бертрана недовольным столь ощутимым и звонким доказательством покорности папского престола и с удивлением увидел, что тот сильно раздражен и вертит в руках недавно полученный пергамент.
— О, — воскликнул коннетабль, покачав головой, — хороши же денежки, что вы мне везете, господин легат!
— А разве плохи? — спросил посланец, полагавший, что деньги есть деньги, а значит, всегда хороши.
— Хороши, — продолжал Дюгеклен, — но кое-что меня смущает. Откуда они, эти деньги?
— От его святейшества, раз он вам их прислал.
— Прекрасно! Но кто их дал?
— Как кто?! Его святейшество, я полагаю…
— Простите меня, господин легат, — возразил Дюгеклен, — но человек церкви не должен лгать.
— Однако, — пробормотал легат, — я могу подтвердить…
— Прочтите вот это.
И Дюгеклен протянул легату пергамент, который без конца скручивал и раскручивал в руках.
Легат взял пергамент и прочел:
— Что вы на это скажете? — спросил разгневанный Бертран, когда легат закончил чтение.
— Увы, — вздохнул легат, — должно быть, его святейшество предали.
— Значит, верно, что мне тут пишут о его тайных богатствах?
— Люди так считают.
— Тогда, господин легат, — продолжал коннетабль, — забирайте это золото; людям, идущим на защиту дела Господня, нужна не корка бедняка, а избыток богача. Посему внимательно слушайте, что скажет вам шевалье Бертран Дюгеклен, коннетабль Франции: если двести тысяч экю от папы и кардиналов не будут доставлены сюда до вечера, то ночью я сожгу не только окрестности и город, но и дворец, заодно с дворцом кардиналов и вместе с ними папу, так что от папы, кардиналов и дворца следа не останется к завтрашнему утру. Ступайте, господин легат.
Эти исполненные достоинства слова солдаты, офицеры и командиры встретили взрывом рукоплесканий, который не оставил у легата никакого сомнения в единодушии наемников на сей счет; поэтому папский посланец, храня молчание посреди этих громовых возгласов, отправился с груженными золотом лошадьми обратно в Авиньон.
— Дети мои, — обратился коннетабль к тем солдатам, которые, стоя слишком далеко, ничего не слышали и удивлялись ликующим крикам товарищей, — этот бедный народ может дать нам лишь сто тысяч экю. Этих денег слишком мало, потому что именно столько я обещал вашим командирам. Папа должен дать нам двести тысяч экю.
Через три часа двадцать лошадей, сгибаясь под тяжестью ноши, вступили, чтобы никогда больше оттуда не выйти, в ограду лагеря Дюгеклена, и легат, разделив деньги на три кучи — в одной было сто тысяч золотых экю, в двух других по пятьдесят, — присовокупил к ним папское благословение, на которое наемники (славные ребята, если уступать их желаниям) ответили пожеланиями ему всяческих благ.
Ковда легат уехал, Дюгеклен обратился к Гуго де Каверлэ, Клоду Живодеру и Смельчаку:
— Теперь давайте рассчитаемся.
— Идет, — согласились наемники.
— Я вам должен пятьдесят тысяч экю золотом, по экю на каждого солдата. Ведь так мы договорились?
— Так.
