– Заболел лихорадкой, о Господи! Но почему он не сообщил мне?
– Госпожа, мы ехали вдвоем, – сказал Хафиз. – В Гаскони, в ущелье, на нас напали горцы, их привлек звон золотых монет.
– Звон золотых монет? Какие вы неосторожные!
– Французский сеньор, он был такой радостный, дал нам золота. Жильдаз подумал, что в горах он один, только со мной, и ему взбрело в голову пересчитать наше сокровище, но вдруг в него попала стрела, а мы увидели, что нас окружила толпа вооруженных людей. Жильдаз вел себя храбро, мы отбивались.
– О Боже мой!
– Когда мы совсем лишились сил: ведь Жильдаза ранили, он истекал кровью…
– Бедный Жильдаз! Ну, а ты?
– Я тоже истекал кровью, госпожа, – ответил Хафиз, медленно засучивая рукав и обнажая покрытую шрамами руку. – Ранив нас, воры забрали наше золото и убежали.
– Ну, а дальше, Господи Боже, что дальше?
– Дальше, госпожа, у Жильдаза начался жар, он почувствовал, что умирает…
– Он ничего тебе не сказал?
– Сказал, госпожа, когда глаза его почти закрылись. Слушай, сказал он, ты должен жить! Будь таким же преданным, как и я, скачи к нашей госпоже и передай ей в собственные руки письмо, что доверил мне французский сеньор. Вот оно.
Хафиз вытащил из-за пазухи шелковый мешочек, продырявленный ударами кинжала и выпачканный кровью.
Вздрогнув, донья Мария с ужасом взяла его и стала внимательно рассматривать.
– Письмо вскрыто! – воскликнула она.
– Вскрыто? – спросил сарацин, глядя на нее большими удивленными глазами.
– Да, печать сломана.
– Не знаю, – пробормотал Хафиз.
– Ты вскрыл письмо?
– Я? Да я, госпожа, читать не умею.
– Значит, кто-то другой?
– Нет, госпожа, посмотри внимательно, видишь на месте печати дырку? Это стрела горца пробила воск и пергамент.
– Да, вижу! – воскликнула донья Мария, по-прежнему исполненная недоверия.
– А вокруг дырки кровь Жильдаза, госпожа.
– Вижу. О, бедный Жильдаз!
И молодая женщина, пристально посмотрев в последний раз на сарацина, сочла его ребячью физиономию такой спокойной, глупой, совершенно невыразительной, что уже не смогла его подозревать.
– Расскажи мне, Хафиз, чем все кончилось.
– Кончилось, госпожа, тем, что Жильдаз, едва отдав мне письмо, испустил дух. Я сразу поехал дальше, как он велел мне, и бедный, голодный, но, скача без передышки, привез тебе письмо.
– О, ты будешь достойно вознагражден, сын мой! – воскликнула взволнованная до слез донья Мария. – Да, ты останешься при мне и, если будешь верен, сметлив…
Лицо мавра на мгновенье словно осветилось, но столь же быстро потускнело вновь.
После этого Мария прочла письмо, нам уже известное, сопоставила даты и с присущей ей стремительностью приняла решение. «Ну что ж! – подумала она. – Надо браться за дело!»
Она дала сарацину горсть золотых монет и сказала:
– Отдыхай, добрый Хафиз, но будь готов через несколько дней. Ты мне понадобишься.
Молодой человек ушел, ликуя в душе, унося свое золото и свою радость. Он уже вступил на порог, когда послышались громкие вопли мамки.
Она узнала роковую весть.
Накануне того дня, когда Хафиз привез донье Марии письмо из Франции, в городские ворота постучался пастух, прося допустить его к сеньору Мотрилю.
Мотриль, совершавший в мечети намаз, прервал молитву, чтобы последовать за этим странным гонцом, который, однако, не предвещал встречи с каким-либо знатным и могущественным посланцем.
Едва выйдя со своим провожатым из города, Мотриль сразу приметил в ландах низкую андалусскую лошадку, что паслась в вереске, а на камнях, поросших чахлой травой, лежащего сарацина Хафиза, который выпуклыми глазами внимательно наблюдал за всеми, кто выходил из ворот.
Пастух, которому Мотриль дал денег, радостно убежал к своим тощим козам на холме. Мотриль, забыв, что он первый министр, и презрев всякий этикет, сел на траву рядом с угрюмым, невозмутимым юношей.
– Да пребудет с тобой Аллах, Хафиз. Значит, ты вернулся?
– Да, сеньор, вернулся.
– А своего попутчика оставил далеко, чтобы он ничего не знал…
– Очень далеко, сеньор, и он, наверняка, ничего не знает… Мотриль хорошо знал своего гонца… Ему была известна потребность в смягченных иносказаниях, присущая всем арабам, для которых самое главное – как можно дольше избегать произносить слово «смерть».
– Письмо у тебя? – спросил он.
– Да, сеньор.
– Как ты его раздобыл?
– Если бы я попросил у Жильдаза письмо, он не отдал бы его. Если бы я захотел силой отнять его, он избил бы меня, а вероятнее, убил бы, ведь он сильнее.
– Ты прибегнул к хитрости?
– Я подождал, пока мы не оказались в сердце гор, на границе Испании и Франции. Лошади совсем выдохлись, Жильдаз дал им отдохнуть, а сам улегся во мху под большой скалой и заснул.
В эту минуту я подполз к Жильдазу и вонзил ему в грудь кинжал. Он раскинул руки, захрипев, руки его были залиты кровью. Но он не умер, я это хорошо чувствовал. Он сумел вытащить из ножен кинжал и нанес мне ответный удар по левой руке. Тогда я пронзил его сердце острием моего кинжала, и он затих.
