— Вы свободны, мессир Бертран! Откройте ворота, и пусть больше никто не говорит, будто принц Уэльский кого-то боится в этом мире.
Удрученному управляющему замка пришлось дважды повторить приказ; несчастный рассчитал свою игру так плохо, что вместо одного пленника потерял целую армию пленных во главе с ее полководцем.
Пока принц расспрашивал своих офицеров и де Лаваля о таинственном творце этого неожиданного события, незнакомец приблизился к Дюгеклену и тихо сказал:
— Ложное великодушие держало вас в тюрьме, и ложное великодушие вас освобождает. Вы теперь свободны. До свидания, встретимся через две недели под Толедо!
И, отдав глубокий поклон принцу Уэльскому, незнакомец исчез, оставив Бертрана в полном недоумении.
Спустя час даже самые тщательные поиски не обнаружили бы неизвестного рыцаря в городе, по которому с триумфом проезжал свободный и радостный коннетабль в окружении своих бретонцев, чьи торжествующие крики возносились до небес.
Наверное, лишь один человек не присоединился к ликующей толпе, следовавшей за Дюгекленом.
Это был офицер принца Уэльского, один из командиров — их называли капитанами — наемных отрядов, что имели голос в совете, хотя мнение их в расчет не принималось.
Одним словом это был уже известный нам персонаж — он тоже всегда ходил с закрытом забралом, — который, войдя вместе с Шандосом в комнату Бертрана, был поражен, услышав голос неизвестного рыцаря, и больше ни на секунду не спускал с него глаз.
Поэтому, как только неизвестный рыцарь исчез, он собрат несколько своих людей, приказал им седлать коней, отыскать следы беглеца, и, получив точные сведения, бросился за ним в погоню по испанской дороге.
Тем временем Аженор, подгоняемый неусыпной тревогой влюбленного, который лишен известий о любимой, быстро приближался к провинциям дона Педро.
По пути к нему — поездка во Францию принесла ему определенную известность — присоединились бретонцы, которые, узнав, что выкуп внесен, пробирались к Дюгеклену, чтобы сражаться под его началом.
Он встретил также немало испанских рыцарей, ехавших к месту сбора, назначенному Энрике де Трастамаре, который, как они утверждали, должен был возвратиться в Испанию и начать устанавливать связи с принцем Уэльским, недовольным доном Педро.
Каждый раз, когда ему приходилось ночевать в городе или каком-либо крупном селении, Аженор справлялся о Хафизе, Жильдазе и донье Марии, спрашивая, не проезжал ли здесь гонец, разыскивающий француза, или красивая молодая мавританка с двумя слугами, направляющаяся к французской границе.
И каждый раз, когда его раздражал отрицательный ответ, молодой человек с еще большей силой вонзал шпоры в бока своего коня.
В этом случае Мюзарон надменным тоном философа поучал:
— Сударь, вы должны будете очень любить эту молодую женщину, ибо она стоила нам больших трудов.
Благодаря быстрой езде, Аженор продвигался вперед; благодаря настойчивым расспросам, получал нужные сведения.
Всего двадцать льё отделяло Аженора от Бургоса, где располагался королевский двор.
Молеон знал, что преданнейшая, закаленная в боях, отдохнувшая, а следовательно, опасная для дона Педро армия ждет лишь сигнала, чтобы выступить и явить победителю при Наваррете вновь отросшую голову гидры, более злобную и ядовитую, чем раньше.
Аженор спрашивал и себя и Мюзарона, будет ли приличным до продолжения каких-либо политических переговоров начать частные переговоры с Марией Падильей.
Мюзарон признавал, что дипломатия — дело хорошее, но утверждал, что когда захватят дона Педро, Марию, Мотриля и Испанию, то возьмут и Бургос, в котором непременно будет взята и Аисса, если она еще находится в городе.
Рассуждения Мюзарона очень утешили Аженора, и он без остановки проскакал еще несколько льё.
Вот так, постепенно, затягивалась петля, что должна была задушить дона Педро, которого усыпляло благополучие, отвлекали по пустякам интриги фаворитов, хотя речь шла о судьбе короны.
Мюзарон — он стал самым упрямым из людей, особенно с тех пор, как почувствовал себя богатым, — не допускал, чтобы его хозяин хоть раз рискнул добраться до Бургоса, проникнуть в город и держать совет с доньей Марией.
Наоборот, он пользовался унынием и рассеянностью влюбленного, чтобы удерживать его среди бретонцев и приверженцев Энрике де Трастамаре; таким образом молодой рыцарь — благодаря блестящему успеху своей миссии во Франции и упорству в поддержании воинственного пыла — вскоре стал главой значительной партии своих сторонников.
Он встречал вновь приезжающих рыцарей, держал открытый стол, переписывался с коннетаблем и его братом Оливье, который готовился перейти границу с пятью тысячами бретонцев, чтобы оказать помощь Бертрану и помочь ему выиграть первое сражение.
Мюзарон стал стратегом: целыми днями он вычерчивал боевые планы и подсчитывал, сколько же экю награбил Каверлэ, чтобы не продешевить, требуя с него выкуп после первого боя, когда наемник будет разбит.
