Он закрыл дверь на ключ и неторопливо зашагал к темнеющей поодаль сосновой роще; далекие отблески фар время от времени выхватывали из темноты силуэты сосен. Предутреннее небо все еще было усеяно звездами. Стояла глубокая тишина; даже ветер улегся. Фольк различал только собственные шаги, стрекот сверчков в зарослях да чуть слышный шум прибоя, доносившийся снизу, с галечного пляжа, словно неторопливый, глухой человеческий голос. Приблизившись к роще, он остановился и замер. Вокруг мелькали крохотные сияющие светляки. Он был спокоен и невозмутим. Воспоминания не тревожили его. Не было ни дурных предчувствий, ни боли. Под действием обезболивающего сердце билось тихо и размеренно. Он чувствовал его ровные удары, не изменившие своего ритма даже в тот миг, когда от деревьев неподалеку отделилась тень и свет фар на мгновение выхватил из темноты светлое пятно – рубашку Иво Марковича.
– Что-то вы рановато, – произнес он. – До рассвета еще целый час.
– Все завершено. Вы были правы.
– Не понимаю.
– Моя работа была почти закончена, а я и не знал.
Они помолчали. Через мгновение темный силуэт Иво Марковича немного переместился. Темноту снова рассеял свет фар, и Фольк увидел, что Маркович сидит на камне. Фольк уселся на корточки неподалеку.
– У вас есть оружие, сеньор художник?
– Кое-что я прихватил.
– В таком случае не подходите ко мне слишком близко.
Снова повисла тишина. На мгновение Фольку послышался чуть слышный беззлобный смех; возможно, это море плескалось внизу под обрывом.
– Значит, вы довольны результатом?
Фольк пожал плечами:
– Пожалуй, да. – Он покачал головой. – Все именно так, как было задумано.
Маркович ничего не ответил. Крошечные искорки светляков плясали вокруг их темных неподвижных силуэтов.
– Если бы не вы, я бы не понял, что фреска завершена, – продолжал Фольк. – Работал бы день за днем, неделю за неделей, пока не покрыл бы краской всю стену. Я бы тянул время до… До последней минуты.
– Рад, что оказался вам полезен.
– Более того. Вы заставили меня увидеть вещи, которые я не замечал раньше.
Снова тишина. Возможно, Маркович размышлял над услышанным. Фольк поднялся, сделал шаг в сторону и снова сел, прислонившись к стволу сосны. Он проводил глазами удаляющийся свет фар, посмотрел на сияющий ковер, в который слились огоньки поселка, раскинувшегося на склоне горы позади Пуэрто-Умбрии, на черный полог, усеянный звездами до самого горизонта.
– Значит, я тоже теперь на вашей фреске? – неожиданно спросил Маркович.
Его голос звучал взволнованно. Искренне. В глубине души Фольк улыбнулся.
– Не только вы, но и я сам… Все мы теперь там.
Маркович помедлил:
– Соразмерность, да?
– Именно.
– Все эти цветные линии и углы…
– Вы угадали.
Маркович закурил. Огонек зажигалки отразился в стеклах очков, и Фольк увидел склоненное лицо, близорукие глаза, ослепленные внезапной вспышкой. Подходящий момент, подумал он. На несколько секунд ослепленный противник вышел из строя – этого вполне достаточно, чтобы выхватить нож и покончить с ним раз и навсегда. Его обостренный инстинкт помог мгновенно прикинуть скорость и расстояние. Он хладнокровно продумал самый удобный способ приблизиться, наметил быстрое точное движение, которое поможет мгновенно расправиться с противником. Фольк знал по собственному опыту, что техническая разница между фотографированием – сложным ритуальным танцем, приближающим охотника к добыче или добычу к охотнику, – и актом убийства весьма незначительна. Однако он ничего не сделал. Он по-прежнему беззаботно сидел, привалившись спиной к испачканному смолой стволу сосны. Последняя чистая рубашка, пронеслось в голове.
– Каков же вывод, сеньор Фольк?.. В каждом фильме присутствует тот, кто подводит сюжет к развязке.
Фольк посмотрел на неподвижный огонек сигареты. Светляки носились вокруг, блестящие и юркие. Их личинки, подумал он, пожирают живых улиток. Объективная жестокость: светляки, косатки. Миллионы веков почти ничего не изменили.
– Вывод там. – Он кивнул на темную громаду башни, осознавая, что Маркович его не видит. – Нарисован на стене.
– Значит, вы не сожалеете о том, что со мной сделали?
Фольк почувствовал раздражение.
– Я ничего вам не сделал, – ответил он холодно. – Мне не о чем сожалеть. Я думал, вы это поняли.
– Крылья бабочки ни в чем не виноваты, верно?.. Никто ни в чем не виноват?
– Наоборот. Виноваты мы все. И вы, и я сам. Ваша жена и ваш сын. Все мы – чудовище, которое переставляет фигурки на шахматной доске.
Снова настала тишина. Внезапно Маркович тихо засмеялся. На сей раз это не было шорохом волн, набегающих на прибрежные камни.
– Сумасшедшие кроты, – произнес Маркович.
– Точно. – Фольк тоже улыбнулся краешком рта. – Вы тогда удачно выразились… Чем больше очевидности, тем меньше смысла.
– Значит, выхода нет?
– Есть утешение. Пленник бежит по дороге, в него стреляют, а он думает, что свободен… Вы понимаете, что я хочу сказать?
– Кажется, понимаю.
