Огонь артиллерийских батарей, действия кавалеристов вынудили фашистские танки и пехоту попятиться. Вспыхнуло еще несколько пятнистых бронированных машин. Гитлеровцы боялись темноты, от страха бежали на свет пожаров. Прижимая к животам автоматы, ошалело стреляли куда попало и тут же падали от нашего огня. Особенно метко разили врага бойцы Сыроежкина.
Фашисты залегли под кинжальным огнем конников и батарейцев, а затем начали отходить в сторону дороги.
Во второй половине ночи Семерники были взяты. На улице села, особенно на просторной площади перед сельсоветом, серели в темноте трупы фашистских солдат и офицеров, а по широкому выгону виднелись остовы танков и бронетранспортеров.
В селе горели около десятка домов, амбары, сараи со скотиной. Бойцы бросились тушить постройки. Появились жители, вышедшие из подвалов, погребов и ям. Медленно брела по притоптанной дороге седая старуха, вызволенная из горящей избы. Едва успели вывести ее, как рухнула кровля, чуть не похоронив под собой и спасителя старухи комсорга взвода Алексея Насонова.
— Спасибо, сынки, — твердила старая женщина. — Не подоспей вы — беда. Остались живы — и то хорошо. Господь с ним, с домом. Наживем еще. — Она подняла высохшую от времени руку и сжатым кулаком погрозила в сторону отошедших гитлеровцев. — Бейте их, сынки, извергов этих! Старика мово надысь повесили, над внучкой издевались. Нет им пощады, проклятущим! — Селянка посмотрела на бойцов: глаза ее были полны слез. — Догоните их, сынки, уничтожьте! Будь прокляты матери, выродившие этих извергов.
Старушка зашлась в истошном плаче и упала на снег. Пробегавшая мимо санинструктор Мария Кузьменко наклонилась над женщиной, стала приводить ее в чувство.
Много бед наделали в селе фашисты. Они вешали активистов, грабили жителей. Помещение школы превратили в конюшню, сожгли правление колхоза. У большинства сельчан реквизировали коров, среднюю и мелкую живность уничтожали ради забавы или спьяну.
— Хлебнули горюшка семерничане, — вздохнул старшина батареи старший сержант Плиц. — Хлеб, какой спрятать не успели, подчистую подмели, а перед нашим приходом запалили амбар. Вот сволочи! Никак в толк не возьму, откуда такое изуверство…
— Фашистская идеология, товарищ Плиц, — произнес подошедший капитан Галкин. — Который год втолковывает им геббельсовская пропаганда — немцы высшая раса, она имеет на все право, остальные народы нужно уничтожать. Способы для этого разные — оружие, концентрационные лагеря, непосильный, каторжный труд, голод.
Федор Семенович недавно убыл из подразделения Чигрина: коммунисты полка избрали его парторгом. Но он не забывал батарейцев. Редкий день не заглядывал к ним. Вот и теперь бойцы расступились, освобождая на скамье место. К парторгу потянулись с кисетами, угощали махоркой. Галкин свернул цигарку и, затянувшись дымком, продолжил:
— Со многим еще придется встретиться на фронтовых дорогах. Гитлеровцы натворили такого, что порой трудно поддается пониманию в наш двадцатый век.
Воины слушали политработника, и сердца их полнились еще большей ненавистью к врагу. Да иначе и быть не могло. Жестокость порождает гнев и священную месть.
Дальше Семерников продвинуться не удалось. Противник вел артиллерийско-минометный огонь с железнодорожной насыпи и со стороны станции Хапры. Один из снарядов, видимо, угодил в укрытых в садах коней. Послышался истошный крик. Удивительно, какая осмысленная, почти человеческая мука слышится в лошадином ржании!
— Как человек зовет, аж дрожь берет. Пойти прикончить, что ли? — вздохнул старшина батареи.
Но тут в саду прогремел винтовочный выстрел.
— Поздно, Плиц. Кто-то уже успел облегчить коняге муки.
Над селом висела ночь. В небе тускло блестели звезды. Батарейцы находились у орудий, готовые открыть огонь. Изрядно промерзли. Чутко прислушивались к ружейно-пулеметной стрельбе со стороны железной дороги. Там кавалеристы искали брешь в боевых порядках противника.
К рассвету Чигрин разрешил по очереди греться в близлежащей избе. Прибежал посыльный. Командира батареи вызвали в штаб кавполка. Меж тем хозяйка поставила на стол исходящую паром картошку, принесла из погреба огурцы домашнего посола, капусту. Старшина батареи раскрыл мясные консервы, нарезал хлеб.
— Жаль уходить, — поднялся из-за стола Чигрин, с хрустом разгрызая не потерявший упругости огурец. И уже на ходу: — Оставьте картошки, после доем.
— Я еще поставила, — обернулась к нему хозяйка.
Васнецов, продолжая есть, обсуждал фронтовые дела. Посмотрел на часы: время менять смену. Только собрался отдать распоряжение, как распахнулась дверь и через порог шагнул Чигрин. Шапка сдвинута на затылок — верная примета, что получена задача.
— Уходим, братцы-кролики. Конники нащупали брешь в обороне фрицев. Снимаются. Мы — за ними. Утром железная дорога должна быть перехвачена. — Григорий Матвеевич посмотрел на командира взвода. — Васнецов, поднимай людей.
И, натянув поглубже ушанку, Чигрин вместе с Васнецовым вышел на крыльцо.
