Батюшков не болен полностью

Невозможно без восторга читать эти строки – о французах. Мы одновременно и видим их, и слышим (синих – их — зрелых – нив — твоих), не говоря о “синих хрусталях”, как будто выскочивших из другого века русской поэзии – или о батюшковских инверсиях “Звук сладкой Трубадуров лиры” и “Для гордых Германа кочующих племён”. Однако всё это будут уже знакомые нам созвучия и гармонии. Принципиальная новость в “Переходе” – обратная историческая перспектива. Перед нами поэт, ещё недавно с юношеским высокомерием отказывавшийся видеть в истории человечества что-то, кроме кровавого колеса-круга. Теперь, на берегах Рейна, после пожара Москвы и изгнания Наполеона – он переходит не только Рейн, но и что-то внутри самого себя. Скажем так: ощущает в делах человеческих внешний источник и смысл, и этот смысл – в торжестве исторической справедливости, венчающей огромный отрезок европейского времени победой русского воинства.

“Руку Провидения”, сказали бы в то время.

Стихотворение подхватывает тему истории из послания “К Дашкову”, но теперь история как абсурд и катастрофа (гибель Москвы) обращается в историю как возмездие и торжество истины. Как и в послании, Батюшков использует в “Переходе” славянизмы – в языке ему тоже нужна обратная перспектива. Благодаря поэтическим свойствам и возвышенно-патриотической ноте стихотворение “Переход через Рейн” становится для русского уха знаковым на долгое время; странствуя по Германии в 1820 году, Кюхельбекер вспоминает о нём, стоя над “зелёными водами Рейна”, когда “отзывы прекрасного стихотворения Батюшкова на переход русских через Рейн отдались в глубине души моей” [36].

Исторический пафос момента был, действительно, настолько волнительным, что даже иностранные наблюдатели не могли скрыть эмоций. “Ни одно описание, – пишет британский дипломат Чарльз Стюарт, – не может дать преувеличенную картину того безупречного состояния, в котором находились эти войска; их внешний вид и снаряжение были превосходны, и если принять во внимание, что им довелось вынести, и представить себе, что русские, некоторые из которых пришли из Тартарии, граничащей с Китайской империей, преодолели просторы России и за несколько коротких месяцев прошли путь от Москвы и переправились через Рейн, – диву даёшься и испытываешь трепет перед политической мощью этой колоссальной державы”.

Стихотворение Батюшкова передаёт именно этот трепет.

Наступление на Париж в первые месяцы 1814 года было для союзников неудачным. В ходе так называемой “шестидневной войны” Наполеон по частям разгромил Силезскую армию Блюхера, а потом и передовые корпуса Главной армии под командованием австрийца Шварценберга. Однако уже в сражении при городке Бар-сюр-Об Блюхер, усиленный русскими частями Витгенштейна, отбросил корпус Удино за Сену.

В сражении Витгенштейна ранило в ногу. Заместить его назначили Раевского. Об этих и других событиях января-февраля Батюшков сообщает Гнедичу в мартовском письме уже из-под Парижа. Он в беспрестанных разъездах. “Мы проехали через Шомон на Троа, – пишет он. – По дороге скучной и разорённой на каждом шагу встречали развалины и мёртвые тела”. “Наконец, в Pont-sur-Seine, – продолжает Батюшков, – где замок премудрой Летиции, матери всадника Робеспиера, генерал принял начальство над армией Витгенштейна. Прощай вовсе, покой!”

В Пон-сюр-Сен находился замок, когда-то подаренный Наполеоном своей матушке Летиции. Батюшков называет его “всадником Робеспиера” с иронией – как псевдовоина революции, а Летицию “премудрой”, ибо слышал анекдоты об её скаредности. “Я коплю деньги на тот день, – якобы говорила она, – когда на моём попечении разом останутся несколько королев и королей”.

То есть братья и сёстры Наполеона.