А что и ревмя-т ревет, на стены-т кидается? Так ведовство-т с тех самых пор, как спознала любовь Анисьюшка-т, как рукой сняло: и поворожил ба, д’ не идёт ворожба! И на что я топерва годная, думала она думку промеж собе, д’ ишшо с пузом, что глядит ровно в поднебесье! И стыдливо очи прятала потухшие, потому ведовство-т ушло, кады любовь надкусила Анисьюшка, д’ свято место пустёхонько нешто быва’т – ’от боль и пришла большущая! Там такая боль! ’От иной раз, истый крест, скрутит унутре, Царица Небесная, хушь криком кричи! А и крикнешь – толку чуть. ’От скрутить скрутит – а она, эт’ Анисья-т, и кручинится, потому грех ить на ей, чует, д’ толь терпежу несть – и взмолится: не могу, мол, Отец, нету силушек моих, не спыт’вай, мол, ты мене более! И ’от раз спохватилась: прости, Господи, слабая я, ох и слабая, не могу муку вынести, прости, мол, Ты мене, на что, мол, я Тобе, такая дочь! Далече, мол, я от Тобе, от Твоей благости, дальше самого далёкого! Спужалась боли, что Ты послал, Господи! И как ровно отпустило маненько, продохнула Анисьюшка! А Давидко, Абрама-т сын Мосеича, стоял тады под дверьми стоймя, подслушивал. Потому у их, у семитцев, порода такова, таков закон: ухо приложат к двери – да и всё про всё вывед’вают, чище самого знахаря. А толь Давидко-то, как выведал, сейчас и покраснел до корня волос, а там волос что шапка добрая: чёреннай, вьющий, густой, раскудрявеннай! И пошто так жизня складается, Господи, пошёптывал промеж собе. Эх, Давидка ты, Абрама ты сын, потому толь Господь един и ведает, что и на что делает…
А толь дело-т складается, словно кто его складает дланью невидимой. ’От работу какую там работают: то Абрам сам Мосеич, д’ Давидко, сын его, д’ Анисьюшка им подмогою – Давидко так на Анисью и погляд’вает своим глазом чёренным, потому и понапутает что, потому и часы нейдут: времечко-т ин остановится! А то не времечко – то око Давидкино и позастынет на губушках душистых, что Анисьюшка облиз’вает язычком своим влажно-розовым, д’ на прядках, что золотыми волнами стекают ко груди, с-под косынки выпростались, д’ на грудушках, что в тисках рубахи задыхаются, большущие, д’ на чреве, что округлилось, эвон вздымается, ровно опара подошла, пышет пышичем, д’ на лоне заветном, что сокрыто юбкими-подъюбкими пестрыми, д’ на белых на ноженьках, что обуты в чуни сыромятные… А Абрам Мосеич и слова не вымолвит, толь в бородку смехается, д’ сейчас и изладит работу Давидкину – часики и затикают: стрелочка к стрелочке, минуточка к минуточке.
А Анисья-т заприметит взгляд тот масляный – да сама ин залюбуется на красу Давидкину. А и есть на что залюбоваться-то! Абрам, и тот сказ’вал: уж на что я красавец, Анисьюшка, ’от иду, бывалоче, по местечку – так девки в окны и пялятся, а иная, которая шустрая, пуговку, а то и две, отворит на грудях… Эх, ушло времечко… А сам на Анисью туды ж, косурится! Так Давидко, слышь, ишшо пуще мене красавец! Потому у их, у жидовцев, порода такова: пред им православный что пигмей – одну свою личность красят кто словцом, а кто и денежку к словцу присовокупит, д’ ишшо на зуб ту денежку испробует. И смехается в бороденку Абрам, и работу работает неспешную. Анисья и раскраснеет вся, что солнушко закатное, а сама промеж делов на очи Давидкины глянет – ин обожглась, на ноги стройные – ин душит ей кто, за шею хватается. А Абрам работу неспешную работает, д’ толь в бороденку смехается тихохонько. А Анисья: ’от, мол, будет счастие той, которую назовет своей жаной, эт’ Давидко-то. И очи опускает стыдливые, а Давидко и понапутает сызнова – часики и не тикают, толь сердечко стучит ретивое своим кулаком. И что это деется?..
А Абрам: ну ладно, мол, поработали и будет, потому вечерять пора. Сбери-ка, мол, доченька, – эт’ он Анисьюшке, – на стол, а ты, сынок, подмогни, не то. Так там Давидка со всех ног кинется на подмогу Анисьюшке. А та млинки сымает с огня горячущие – а сама ин млеет, угольками очей Давидкиных подрумяненная. ’От сядут трапезовать – у Давидки млин комом, потому Анисья сама, своею рученькой белою, тот млин свернула кувертиком, умаслила – и подала Давидке, что ровно кое послание полюбовное. А Абрам уминает млинок за млинком, Мосеич-т: экая, мол, хозяюшка! – д’ в бороденку толь и смехается.
А тут раз посередь ночи чтой-то проснулась Анисья, слышит, голоса промеж собе пер’шептываются: то Абрам с Давидкою за перегородкою.
– Так любишь? – Один голос испраш’вает.
– Люблю, отец, несть моченьки, как люблю! – Другой голос сказ’вает.
– Эх, сынок, сынок, бедовая ты головушка, и что мене делать с тобой…
– Покуд’ва не обженюсь на ей, и жизня не жизня – одна маета!
– Так любишь?
– Ох и люблю!
– Ну, тады обженивайся…
А Анисья не утерпела д’ в постеле и завертелась каким волчком – голоса сейчас и поутихли: тишь да благодать Господняя…
А она, Анисья-то, промеж собе думку такую и удумала: эт’ на кой же он обженится, ’от ить счастливая! – а сама уткнулась во чрево лицом, слезьми обливается.
– Анисьюшка, доченька, что с тобой? – То Абрам подошел в однем исподнем к Анисьюшке. – Нешто сон дурной привиделся?
