Баушкины сказки полностью

– Полно, полно, душенька! Мало ль дел у Господа на небе-т? – И мнет, мнет тело белое, и целует устами сахарными, да так, что тает, млеет Симушка… и ишшо глыбже в сон сладостный проваливается…

А как утречко прикатилось розовым яблучком – продрала очи наша сердечная с первым кочетом. Что такое: постеля всклокочена, точно плясал по ей сам чертушко, кренделя выпис’вал! Силы небесные! А на блюдечке толь крошечки от калачика с булкими: так и есть, угащивался сам некошный, чтоб ему пусто було, вот ить лишенько!

Подскочила Симушка, точно шмель ей ужалил в тело белое, дошку худую на плечики накинула, повязала шал’чку на головушку, ноженьки в пимы – и пустилась во всю прыть до церквы, потому душа жаждет споведаться.

А батюшка Федосей завидел ей д’ крошечки с бородищи и смёл.

– Эт’ что за пташ’чка раннешня? Никак, у Чухарёвых стоишь?

– У их, отец мой… – А сама пужнем пужается: так и есть, проведал Господь про дела-т про бесовские ! И зажмурилась, кары небесной дожидаючи.

– Стало, тебе давече Яков хватился Яковлич?

– Стало, так, отец…

– Ну-ну… – И покряхтывает. – А что привело тебе в божий храм, душа грешная?

– Споведаться б, отец…

– Сказ’вай. Господь, он милостивец. – Симушка и обсказала всё про всё: и про сон сладостный, и про пляски бесовские, и про Борисушка…

– А ты не согрешила ль с им ноченькой, дочь моя? – И грозит перстом: вот ить страстушки!

– Что ты, батюшко! – Та толь в ноги и кидается.

– Ну будет, будет, отпускаю тобе. – Да помни: который в мыслех согрешил, тот, стало, нарушил Господни заповеди. Потому ступай и не греши более. – И окрестил ей, как и положено.

– Помолись, отче, за упокой души моей матушки, рабы божией Марьюшки. – И руку цаловала белую.

Вот из церквы выбежала Симушка – а сама слезьми обливается: родимая, мол, ты моя мамушка, и на что ты мене, мол, покинула. Еле и добрела до Чухарёва дома-т чёренного: потому ноги нейдут, заплетаются. А те, хозяева-т самые: Яков Яковлич, сестрица Мавра Як’левна, Василей-зятёк да племяш Борисушко – за столом сидят: завтрикают, уминают Маврино варево.

– И где шастает? Уж и простыло всё. – И воротит морду сама повариха-т, Мавра-т, Як’левна-т. Да толь и Яков Яковлич – не на того напала – не лыком каким шит: сейчас ложку большущую, половник то бишь, из щец поповытащил – д’ ка-а-ак даст старухе промеж глаз – та кровью и умылась, страдалица!

– Потому вперед батька в пекло не лезь! А ты не стесняйсь, Серафима Саввишна, – (а там не то что застесняешься – жизню б сберечь!), – раздели, деск’ть, с нами трапезу. – И ведет Симушку за белу рученьку, семя твое пусто, на место почетное аккурат возля своей особы: там, сказ’вают, сама Аринушка-покойница кушала. – Щец похлебай д’ пирожком закуси, д’ сказ’вай, куды черти тобе носили спозорань? – И похохатывает в бородищу чёренну.

– Так в церкву, отец-милостивец, помянула матушку… – А сама на Борисушка зыркнула – тот, родимый, и поперхнулся.

– А, к пропивцу к энтому, к Федосею? Что ж, дело важное. – И сызнова похохат’вает, ин бородища ходит каким ходуном. – Про мене, чай, выспрашивал?

– Да нет, отец мой, всё более про мои грехи… – И прожигает наскрозь Борисушка. Тот и закашлялся, сердечный, потому знай, щи наяривает: хороши, наваристы. Постаралась Мавра-т, Як’левна-т.

– Да какие твои грехи, Серафима Саввишна? – пытает Яков Яковлич, не унимается: ишь ты, кой сурьезный сделался!

– А уж про то Господь ведает, отец мой! – И в третий раз на Бориска зрачком стрельнула. Тот ин заходится: квохчет кочетом – Яков Яковлич и не мигнул.

– Ну, дело хозяйское: не мне тебе споведовать – на то Федосей поставлен – я спытаю тобе, на что ты годная. Ну, сказ’вай, кухарничать знаешь, чай?

– Как же, отец мой, не знать…

– Вот и ладно, Серафима Саввишна. Сядем вечерять нонече, кады темь найдёт, так ты млинков подай: больно уж млинки я люблю, д’ масляны, д’ со сметанкою!

– Можа, чин им дать, отец?

– Это как это? – И в бородищу смехается.

– Да как: мясцом д’ яичушком начинить брюшко, а то и творогом которые…

– Воля твоя! – Яков Яковлич ин светится. – Слышь, Серафима Саввишна, а ты складно сказ’ваешь! – А Мавра сподтишка подзуж’вает: не та, деск’ть, хозяйка, котора говорит, а та, котора щи варит. – А Яков Яковлич и в ус не дует. – Читать-писать знаешь, чай?

– Как не знать, отец мой, – обучена…

– А ну, ступай за мной. – И хватает Симушку за рученьку за белую, и тащит в хоромы свои за семью печатями. А Мавра: чуяло, мол, мое сердце, ой, чуяло. Эт’ он нарочно, мол, девчонку выписал. Помяни, мое слово, мол, Борюшко, без порток, мол, супостат пустит по миру… – А Яков Яковлич и бородищей не ведет, потому, слышь, Симушку в кабинет свой ученый ведет, ключ в скважину вставляет д’ дверь заветну отпирает… Симушка что зачарованна кака стоит, ин чело склонила девичье: с порога на ей глядит потрет большущий Чухарёв своим глазом чёренным – то сам ученый Яков Яковлич, от ить страстушки…