Баушкины сказки полностью

– Не простынут – не щи! Какие твои годы – успеется. Без трапезы-т, на пустое брюхо, много ль наперепис’ваешь? – Симушка толь и пшикнула, довольнёшенька. Борис’шко, сказ’вают, надулся что мышь на крупу.

Вот понаварила – д’ понесла: поднос, что с яствием, слышь, весь собой сребряный, ширинка на пышных на бёдр’шках шелковая, платьишко Арин’шкино в обтяж’чку крыжавчато – грудушки ин колышутся: ишь, отростила, не гляди, что шешнадцать годков! По колидору так, зна’шь, идет, д’ в зеркала толь и погляд’вает: а и хороша-а-а-а, истая королевишна! Случился Василей ей: куды, мол, путь дёржишь, девынька, а не поднесть ли кушанья – а сам изловчился д’ за грудушку цоп – и шшупает, ин слюной изошел, чтоб тобе пусто було. А наша-т королевишна – поднос ему под нос – толь и куражится, толь и посмеивается: да нужон, мол, ты мене, пупырушек. Тот, Василей-то, стерпел, а куды кинешься, д’ губищу закусил себе тихохонько, не солоно хлебавши-то: поглядим, мол, ишшо, который кому нужон…

А Симушка толь на плешь ему и поплёв’вает: завей горе веревочкой! Вошла, слышь, в горницу, д’ что госпожа. А Яков Яковлич завидел тело белое д’ пышное, ин носом повёл, потому чует: дух шибко сладостный, терпежу несть.

– Ну, потчуй, что ль, Серафима Саввишна. – Д’ потирает ладошкими, д’ в бородищу смехается. Симушка сейчас и пошла потчевать: а там борщ не борщ, там кулеш не кулеш, там кисель не кисель! Яков Яковлич что с цепи сорвался: в три горла жрет – и не поперхнется. А и Борисушко жрет, ин за ушком трешшит, а и Василей наяривает. Одна Мавра мордуется: корку сосет черствую. Соси, дурища, – Симушки и дела несть: сама понаелась так, что платьишко Арин’шкино по шву трешшит.

Вот поели все кушанья, Чухаревы-то, – Мавра, слышь, толь слюной и изошла – а Яков Яковлич:

– Сведи мене, мол, Серафима Саввишна, – сказ’вает, – в опочивальню: потому чтой-то сон сморил слад’стный опосля эт’кого обеда царского. Ну уж уважила! – И цалует рученьки ейны белые, и кланяется в ноженьки. Та и повела: плывет что павушкой. А Мавра сподтишка змеищей какой и пошип’вает:

– Ишь, мол, титьки свои распустила, бесстыжая! – Так Борисушко, сказ’вают, едва на Як’ва Як’лича не кинулся, толь кулачищи и сжал до сукрови! ’От они где, страстушки-т!

Яков Яковлич, как до опочивальни-т добрел, не стал, слышь, рядиться да чикаться: на постелю, что мешок пустой, шмякнулся – д’ манит эд’к перстом Симушку. Та и задышала что: груд’шки толь ходуном каким и ходют туды-сюды, пышные: и кады округлилась девка? Что щепка пришла! Ох и чудны дела твои, Господи! Так Яков-то Яковлич:

– Не стану я, мол, – г’рит, – рядиться да чикаться. Дюжа справная ты, Серафима Саввишна, больно ладная! Я уж грешным делом подум’вал: плоть моя немощна. Ан нет: увидал тобе – и встала плоть на дыбы ретивая, что у кого у вьюноша! И не обуздать, потому блазнит пламеньем! – А сам смолит своим глазом чёренным, хошь прикуривай, до душеньки до Симушкиной добирается. – Вдохнула силу ты в мене мужску, Серафима Саввишна, моя ты любушка! – А сам говорит да меж тем пугвички на платьишке Арин’шкином расстег’вает, словно ослобождает тело белое из оков стальных. Та толь и застонала бессильная, потому такими усыпал поцалуями полюбовничек, что и темной ноченькой не мнились во сне тем слад’стном!

– Любишь мене, моя гулюшка? – А та толь склонила головушку к ему на плечо безмолвная. – На-ко ’от колечко, моя желанная. – И сымает большущий перстень с пальца мизинного, и надевает его на пальчик Симушкин. Та толь кольцо завидела – сейчас заулыбалась и ну лобызать свово любезного. – Озолочу с ног до головы, моя зазнобушка, на руках всю жизню носить стану, моя звездочка ясная! – И елозит бородищею густой, щетинистой по белым по нежным по грудушкам, и до лона до девичьего добирается. И толь скинул с ей одежды тесные, что сковали прелести пышные, толь взревел что лютый зверь, завидев красу девственну – заскрыпела дверь тихохонько, и нарисовался Василей, сам собою махонькый д’ седенькый…

– Ох! – Толь и выдохнул, толь и прикрылся стыдливо ручонкою. А Яков Яковлич:

– Задавлю, собака! – кричит. И кидается на Василья – тот еле живехонькый и вырвался. Сам еле живехонькый, а туды ж, свое поет:

– У зятька твово, Яков Яковлич, око вмиг станет невидящим, коль долю за дом отдашь! – А Яков Яковлич:

– Дулю тобе, а не долю, песий ты сын! – И кажет лыч зятьку. Тот толь посмеивается.

– Дело хозяйское… Какать хошь… А как я к отцу Федосею навед’юсь, а, Яков Яковлич? Д’ обскажу ему, кой ты блуд творишь на старости-т? – И что мышка в щель: толь его и видели.

– А ну стой, песий сын! – И за грудки зятька, Яков-то Яковлич, – не на того напал! – и запер дверь на семь замков. – Я т’е наведаюсь! – А сам вымает большущий нож – Симушка толь и зажмурилась, под одеялку толь и забилася! – И коль слово, коль полслова вымолвишь, – пеняй на себе. – И ножом тем у виска у Васильева посверкивает. – А про Серафиму Саввишну болтать пустишься – помело твое пустое оттяпаю! Уразумел?

– Как же, Яков Яковлич, уразумел…