Баушкины сказки полностью

Отче Онисим, и тот, на небесех небось с бок на бок поворач’вается…

Да-а-а… Затян-у-у-ули верё-о-ов’чку…

На тую ж страницу повести, д’ принесло ветром трех странниц. Что первая тетка-странница, так та сына сыскивала, Василей именем. Повеселел люд, а то ж было совсем нос свой повесил, что какой хлыст, д’ на гвоздь. Василья-т шибко вызнать хоч’ца: откель прибыл-стал, какой-такой матери. Подвели к тетке Василья за белы рученьки: сличай, мол, обличие. А та: так то мужучина, д’ оброс щетиной, что какой псина. Мой-то, мол, вьюнош. Ушла ни с чем, казала люду лыч, толь разбузыкала, д’ голову, чумичка ты, заморочила.

Что как друга тетка-странница, так та отца-праведника сыскивала: проведала, како же: мол, сгинул отец, Онисим-то, ’от и принесла ей нелегкая – чуни ’он, и те ухайдокала, трепалка ты старая. И что эт’ удумали: в Сиберью-т всем сбродом кинулись? Все не сидится им, все чтой-то выиск’вают. Эт, де’ть, плетет, при конце света такое лихо случается, отцы-т гином гинут, Онисимы. Д’ ишшо на другого отца-т глянула – тот что оцепенел каким цепенем – д’ вся и окрестилася…

А что третья странница… Так та и вовсе носом повела по углам, понюх’ла – и поминай как звали ей… Святые Угодники…

Взяла тут полковника кручинушка, взашей душит: уж такая до того лютая, что и пёр’шком не выпишешь. Толь ухватит за кончик верев’чку – та сейчас на нет и высклизнет, что склизень какой. И кой назлокозничал, како-тако лишенько? Кабы не кабы, да не то, так был ба енералом давно…

А тут ишшо и Кривошеина со своею брюшиною пожал’вала: мол, не обженишься, погань такой, шкура ты полполковничья, тятьку на т’я спущу – не видать тады тобе мало что звезд’чки – погона самого последнего. А уж коль обженишься – заместо тятьки царствуй-енераль вовсю (потому тятька ейный самый енерал и есть!). Куды кинешься? Полковница-т ишшо тепленькая!

Д’ спасибо папаша-енерал, Кривошеин что, самолично прибыл-стал с самое Москвинишны: дщерь свою беспутную наставил на стезю истинну. Уж что он там с ей делал, един пес и ведал, а толь от бремени сейчас и разрешилася дщерь Кривошеина: да сказ’вают, дочь-девчонка на свет вышла со звездой-во-лбе-горит: ну чистый Федотка, полковник-то!

А тут полковница-т что удумала: покуд’ва полковник Федот раззявил свой рот – она с енералом слюбилася, с Кривошеиным. Не желаю, де’ть, полковницей – женовать, так с енералом. И что – сейчас и окрутилися. Тот, другой, отец и окрутил: потому служба, куды кинешься.

С полковником-т полковница толь блудодеела, похоть тешила, потому без венца с им записалася, по-походному. А тут все чин чином, срам и прикрыла венцом, что корова седлом, топерва глядит енеральшею, не иначе Кривошеиной, Федотку свово и знать не ведает. Да и енеральская дочь, меньшуха Кривошеина, от его открестилася, как в опалу-т попал: мол, нужон ты мне, лыч полполковничий, сама, мол, сяду енералить енеральшею. Уж луньше слыть дщерью енеральскою, нежель женой полковничьей. Толь и свистнула, виса ты, толь и след ей простыл.

А полковнику того и надобно: Палашка слаще сладкого, пуще самой что раззвезды пышет, пышнотелая.

Д’ полковница-т… тьфу ты, енеральша-т… Напакостила, Кривошеиха-т: прошептала енералу, губошлепая, про Палашку лишенько – тот, енерал-т (а что, сказ’вают, весь изранетый: сейчас за палаш и хватается!), отписал полковника в самый что ни есть полк-располк полковничать, сложить свои белые косточки… А сам, енерал-т, с молодкой своей стал к Сисою на постой – д’ ка-а-ак пустился енеральничать – народ сызнова по норам д’ подполам попрятался. То, сказ’вали люди старые, светопреставление самое и есть.

А куды кинешься? В пондполах-т ноне хол’но – нешто в пекло? Опеть же рекут – ровно реки текут, д’ в рот не попадай’т: поперек бат’шка в пекло не лезь! А и где он, отец-т? Онисим-т? То-то…

Пошли хто челобитчики к енералу Кривошеину поклон бить: защити, мол, отец-бат’шка, заступничек, избави, мол, от некошного. Потому верни, де’ть, отца самого, Онисима. Д’ растолкуй: сказ’вают, ноне почитай который уж Онисим гинет на нет. ’От и в суседнем что селе, одна сказ’вала – по усам текло – так сказ’вала, ихнай онисим сгинул: не успели глазком мигнуть – что корова помелом смела, поминай как звали. Так эт’ что – и в тем-т селе, и в эфт’м – все посгинули. То и есть: наш онисим – и они с им, отцы-т!

Затяну-у-ули верев’чку… Это ж в каких повестех видано, а? Эт’ ж в добрых повестех-т кажнай стишок знай свой шесток, потому при своих местех. Сказано: ить без воли Господа-т не едино словцо с главы не падёт. А тут что? Распуст-и-и-ились, разбузы-ы-ыкались! Свистоплясь одна, без отца-т, без онисима, и пристягнуть нек’му! Святые Угодники!

А енерал-то? О-о, енера-а-ал! Поенеральничал со всего плеча – а нонече на печи лопает калачи: брылы свои обрил и лыка не плетет, на енеральшу толь пялится д’ лыбится – та кобыляет, взнуздать ей некому. Потому шелудивца-т брить – не луньше ль опалить? Эт’ ж он, Кривошеин-енерал-т, на словесех что на гуслех – а на деле-т адли на балалае: лулы д’ разлулы. П’шёл бить брынды. Э-эх, велик телом, да мал делом…