Эвон, соколики, каким колесом-т, оборотнем, оборотилось-т. Эт’ ж видано ль дело, эт’ ж писана ль строка, д’ не така. Палашка-т хороша-а-а: не мешкала, смекнула белым телом. Надолго ль собаке млин? Васьша-т весь вышел – она сейчас и шмякнулась под енерала плашмя, кумушка ты ушлая.
А тут пыжишься, что прыщ какой, – пишешь: чуть пышш
Шал’чку накинул промежду глаз (а глазок-т кос
Эт’, слышь ты, кады-т там б
От’ п
С той поры-т мно-о-ого водицы утекло, д’ все, слышь, мимо ртища хлыщет…
Погодь-ко, а отец-то, Онисим-т что, каким боком, с каким Богом?.. ’От возвернется, стало, Онисим, куды ему кинуться, куды главу-т приклонить? В каку-таку п
А что отец, что Онисим?.. У Онучиной осел: ночуй не хочу, напропалую… Она хошь и дур’чка, д’ бабенка теплая… П
Учительница Чухарёва
Учительница Чухарёва тихохонько стукнула в ставень скукоженным кулачком: стук-постук. Ставень тяжелый, большущий – а подался-то как легко, словно утлая лодочка, – и сейчас что-то колючее полезло в личико испуганной учительницы, задышало. В глазенках ее поплыло…
– Кого там черт несет? – закричала всклокоченная черная бородища. – Ах, это Вы, Катерина Егоровна… ну что же Вы, матушка, ну право же, ну дверь-то на что? – Черный масляный глаз виновато глядел на Катерину из-под мохнатой бровищи. Чухарёва едва и очухалась:
– Так там…
– Что еще такое?.. – Мохнатая бровища поползла вверх.
– Яков Яковлич! Стойте!!! – Куда там… Катерина только и ахнула, только ручонками и взмахнула: Яков Яковлевич, весь мокрущий, стоял в дверном проеме. На полу криво извивался ушат…
– Ну я тебе!
Из-за угла послышался звонкий мальчиший смешок – и босые пятки засверкали так, что будь здоровешенек!
Яков Яковлевич на ходу стянул ремень с видавших виды порток – и за негодником… да пыль только и поднял… Э-эх, стар стал, силушка не та… вот годков эдак пяток… ну, десяток скинуть бы – и одному Богу только и ведомо, кто кого обставил бы в догонялки…
– И в кого растет… – А с самого течет – страсть! Да о приступочек еще запнулся! – А ты что рот раззявила? Самовар ставь! Да варенье неси малинное!
– А я к Вам в няньки не нанималась, меж’ прочим, – я, меж’ прочим, медсестрой приставлена! – Толстая брюхатая девка возлегла на подоконник, что тебе подушка, – хоть выбивай, – и лузгает семки, аж свист стоит! – А то взяли привычку: подай да поднеси!
– Цыц, говорю! – И Яков Яковлевич пригрозил кулачищем подушке. Та только хмыкнула да сплюнула шелуху с конопатых губищ.
– Подумаешь, экая важность. – И захлопнула ставень.
– Никакого порядку не стало… – Яков Яковлевич виновато развел руками. – Сам-то я вдовый… Вот как Катя-то померла… – Он примолк, прикусил губу… – Покойницу мою тоже Катериной величали… надо же… Да Вы проходите, Катерина Егоровна, что же это Вы…
Учительница мельком глянула вверх: один Бог только и ведает мальчишку Якова Яковлевича Андрейку, и что он там еще удумал, такой неслушник! – и осторожно перешагнула своими махонькими ножонками через большущую лывину…
– Давайте подотру?
Яков Яковлевич замахал на учительшу руками.
– Чай, чай, горячий чай! – И гаркнул зычно: – Марфа! Да где ты там? Кому говорят, ставь чай! Я тебе!
– И не подумаю… – И Марфа пошаркала куда подальше, только ее и видели.
– Совсем распустилась! – И громко – это чтобы Марфа услышала: – Совсем распустилась, бесстыдница! Брюхатая ходит!
Марфа ни слова ни полслова: что аршин проглотила!
– И не сказывает, кто обрюхатил! Людям совестно на глаза показаться!
Марфа хлопнула дверью. Учительница стыдливо опустила глазенки.
– Ой, да Вы проходите, Катерина Егоровна, проходите. Сейчас чайку попьем, с вареньицем… я вот только… – И Яков Яковлевич юркнул в соседнюю дверь.
– Да Вы не стесняйтесь, накладывайте вдоволь. Я страсть как люблю малинное варенье: это еще покойница варивала. – Яков Яковлевич кинулся наливать Катерине чаю в большущую чашку – да и вляпался рукавом в самое что ни на есть красное варево… – Да что ж эт’ такое-то сегодня, а…
