А и Митрей слюну пускал. Сама-т я не видала… И-и, только и протянет баушка, ну что ребятенок малый! – и утирает бородищу – а там одно слово что бородища: три волосины и осталось – а такая бородушка была, там волос в волос… Утирает да соломинки вытаскивает, из бородушки-т… Сенцо нонече уж что сочное! А Митрей свое: уж лучше б я сложил головушку… Да, война проклятущая… И на культю свою поглядывает. Да уж, а ведь что плясун бы-ы-ыл: экие коленца выделывал, а? Хэ-э, что я: пропади ты пропадом, мое колено! – уж ты-то плясунья, так там плясунья! Помнишь, кады пир-то закатили в нашу избу, свадьбишну-т? Там по всем углам трешшало, до того ладно ты выплясывала! Ничёшеньки не упомню – одну тобе и вижу, хушь вся и плыла перед глазами, а уж что плыла… Толь пяточкой и сверкала… Я и ноги-т твоей белой как след не видал… Так, толь догадом и брал, какая она есть из себя… Вот догадом и бери мене – чего клешню-т распустил! Эх, Таньша ты моя, Таньша… А после-т и не упомню, чтоб ты плясала, Танчишка! Э-эх! Да кады и плясать-то: как косу расплела – почитай и не хаживала пустопорожняя… Да-а-а, Петруша ты Петруша, покойничек, отдал ты головушку свою… а я ‘он ногу… И поглаживает свою культю… А что, Татьяна, ежели Господу-т вторую ногу отдать, а взамен, мол, сказать, головушку Петрушину вороч
А и осталось-то что две курочки, как девки поразъехались, – на что они мене: одна желтенькая, а другая черенькая, колченогая. То матерна любимица, так баушка сказывала. А я пристану, что банный лист к череву: что да почему? Она и пойдет сказывать, да складно плетет, без единого узелка – а я что шелковая: мол, чуть не пришибло ту курочку, сказывает, – так матерь твоя, Марьюшка, ее и приголубила. Там, мол, и выкормила и выпоила, перышко к перышку… А топерече, небось, в городе и думать забыла про ей… и что им там, медом, нешто, понамазано… А и Митрей любил эту курочку: как же, колченогая… И что всполохнула баушка всполохом! А боле про Митрея и не сказывала – сама догадом беру. Так, бывало, обронит словцо нежданное, что зернышко во сыру землю… Три раза его видала: приезжал на постой. Там большущий, седой, румяненный – и одна нога что деревянная. Я тогда махонькая была, думала, никак сам Дедушка Мороз пожаловал! – а он меня все гостинцами потчевал, да на ноге деревянной покачивал, а сам с баушки глаз не сводил. А я на ноге-т, что в зыбке, покачиваюсь, а сама гляжу, что такое: баушка там разрумянилась, что какая молодка, во всю щеку, платочек беленький, замес поставила… Да ты погоди с куличиками-то, Танчишка, дай хушь наглядеться на тебе, пасхальное ты мое яичко… Да опара прет… Да пес с ей, с опарой-то… А я тут как тут, ушки на макушке – баушка сейчас меня и спровадила – так я в щелочку, баушка, тихохонько, молчком да бочком – все, как ты меня выучила… Ах ты шельма ты рыжая! Выучила, да на свою голову! А мать с работы-т воротилась: вот, кричит, бесстыдница, а? Никакого сладу, мол, с ней, от людей, мол, совестно! И за ухо меня цоп, эт’ от щелочки-т! А баушка: Марея, а ну цыц, ишь раскудахталась! И чтоб девчонку пальцем не тронула, слышь, что ль, хивря? Так мать на меня только и зыркнула: то-то же! А когда хоронили тебя, баушка, помнишь, он приехал, дедушка-то с деревянной ногой, да все слезами обливался, да все причитывал: да на кого ты мене покинула, да Т
