Красный луч фонаря коснулся хевсурской бурки и словно оставил на ней полосу крови. Зураб сплюнул: «Сгинут сегодня звезды? Не иначе как прозорливые ангелы со светильниками окружили чертог бога, чтоб удобнее было и ему любоваться земным шутовством. Что ж, небо тоже следует ублажать. Вот скоро к сверкающему престолу вознесутся души. А тела? Тела достигнут мутных водоворотов Куры, зловеще бурлящей у подножия Метехской скалы».
— Тс-с, тише!.. — К стене прижалась темная тень. Зураб проскользнул к парапету и вдруг припомнил, как, вглядываясь накануне в эту скалу с противоположного берега, он удивился, различив десять каменных великанов с уродливыми лицами, изборожденными глубокими морщинами. Подвернувшийся монах рассказал, что много веков назад взбунтовавшиеся великаны были сброшены со стен Метехи и с тех пор поддерживают замок на своих плечах. Потоки времени и воды обтесывали отвесную скалу, пока не слили ее громаду с башнями и зубчатыми стенами Метехи. И вот, когда с метехских стен сбрасывают неугодных, окаменевшие великаны улыбаются, а когда длится спокойствие холодят Куру угрюмым взглядом… Зураб распахнул бурку. «У-ух! Душно, как в аду! А монах перед глазами вертится… Почему? А-а, великаны давно не улыбались! О-о, Зураб Эристави скоро заставит вас хохотать!»
— Ш-ш-ш! — Кто-то в темноте приглушенно кашлянул.
Зураб притаился. И тотчас из темноты донеслось шипение: «Ш-ш-ш… Тише!..» Черная тень вынырнула и поползла к лестнице.
Душная ночь. Аромат лимона, сливаясь с терпкими благовониями, словно вытеснял из опочивальни последнюю частицу воздуха. Шадиман задыхался: «С чего бы? Разве мало было душных ночей? Нехорошо! Нужна бодрость. Особенно сегодня… Пустое! Мысли о пустом тяжелят голову». Приложив ко лбу кусок горного хрусталя, Шадиман облокотился на мутаку и прикрыл глаза.
Ворочаясь с боку на бок, чубукчи нащупывал под мутакой рукоятку кинжала. Но не отогнать оружием назойливый сон! Вот уже которую ночь — не успеет он сомкнуть глаза, как туча саранчи, пожирая золотистые посевы, в дикой пляске кружится над его головой. От этого видения веки так отяжелели, будто придавила их зеленая туча. Вот и сейчас! Чубукчи вскочил и, осторожно ступая, направился к покоям Шадимана.
Все было привычно. У дверей стояла стража из верных марабдинцев, охраняющих эту часть замка до полуночи, пока не подходила смена; в роговых ночниках, как всегда, желтели огоньки, отбрасывая блеклые блики на мрамор стен… Чубукчи обозвал себя беспокойным вороном. Мало ли что черт подсказал этому «верному глазу»!
Вновь прильнув ухом к овальной двери, чубукчи обрадовался, услыхав шаги Шадимана: пусть лучше до зари пишет послание Георгию Саакадзе. Постояв, чубукчи взошел на площадку башни полюбоваться луной, чего с ним раньше не случалось. Он, сам не зная почему, боялся сна. Рассказ Арчила о ссоре в духане, помимо его воли, не выходил у него из головы.
Здесь было чуть свежее, Кура доносила прохладу. Луна на ущербе, привалившись к горе, отливала зеленоватым серебром. Чубукчи она напоминала саранчу, опустошившую склон неба. Он в бешенстве сжал кулак — и вдруг замер между зубцами: где-то внизу блеснул факел! «Кто я, если не пугливый ворон! обозлился чубукчи. — Это возле угловой башни сменяют стражу». По двору гулко отдавались шаги. Чубукчи напряженно прислушивался. Тишина, а ему слышалось: «Все ворота заняты арагвинцами?.. Ш-ш-ш-ш!.. Все выходы из замка тоже…» Какие-то тени отделились от внутренних стен. «Опять саранча? Наваждение сатаны! Все же надо быть настороже! А вдруг князь заснул?» Чубукчи ринулся вниз.
Шадиман, облокотившись на подоконник, вглядывался в зыбкую мглу. Тишина! Но почему не мягкая, не спокойная? Вон из-под свода ворот будто показалась тень и исчезла. Одинокий окрик стража, и вновь тишина! Но почему, подобно чудовищу, она надвигается на Метехи? Почему давит, тревожа мысли? Не проделка ли это сатаны? В отсветах узорчатых фонарей промелькнул некто в красном! Не ослышался ли он, Шадиман? Не тысячи ли змей зашипели между резными столбиками: «Ш-ш-ш-ш!..» Где-то едва скрипнула дверь. Кто-то приглушенно кашлянул. Опять из-под земли появились тени! Что за наваждение! Сколько ни вглядывайся в темноту — никого! Не иначе некто в красном сатана!..
Зураб стоял неподвижно, подобно каменному изваянию, слившись со стеной. Он посматривал на узкие окна замка и сыпал брань: «Сгинет сегодня огонь в проклятом Метехи? Угомонится наконец царская баранта? Не пора ль вам уподобиться зайцам, настигнутым ястребом?!»
Башни темнели. Вот вспыхнул и погас последний огонек, очевидно в покоях Шадимана. Замок погрузился со мглу. За гребень горы уходила луна, оставляя за собой серебристую дымку, и еще отчетливее выделялось окно опочивальни царя, чуть освещенное зеленоватым огоньком ночника. И…
Зураб выхватил меч, злобно рассек воздух. Что-то шарахнулось, заметалось и ринулось к лестницам.
