Сам Николаев стотысячную планку успешно перевалил. Он тиражировал портреты Ленина кислотной расцветки, городил леса из кремлевских башен. Смотреть на это было больно, однако ж, художественно-арифметические выкладки Николаева оказались полезны в моем часовом бизнесе. Если кто-то из заказчиков спрашивал, почему за тикающую безделушку, даже не украшенную бриллиантами, просят как за роскошный автомобиль, я отвечал: «Понимаете, это не просто часы, это произведение искусства. Воспринимайте это как кинетическую скульптуру у вас на запястье, что-то уровня Дэмиена Херста или Джеффа Кунса». И хотя большинство моих заказчиков смутно представляли себе, кто такие Дэмиен Херст и Джефф Кунс (впрочем, как и я), это работало, и за это я был очень признателен современному искусству.
Галерея «Слоу Арт» делила с десятком других галерей огромное здание бывшего пивзавода на Лимматштрассе. Это можно было принять за нравственный прогресс – искусство вместо пива, если только наблюдать со стороны и не заходить внутрь. Как-то раз я попал здесь на вернисаж, где представляли инсталляцию из мертвых щенков. Щенки были ненастоящие, но сделаны очень правдоподобно. И ажиотаж, помнится, поднялся большой. «Весь Цюрих» пришел посмотреть на несчастных животных. Это была прекрасная возможность встретить нужных людей, которых в других обстоятельствах, без помощи актуального искусства, встретить было очень сложно.
При виде толпы у входа в «Слоу Арт» у меня нехорошо кольнуло внутри: «Неужели опять щенки? Неужели и Томас туда же?». Но нет, обошлось. Проникнув внутрь и бросив беглый взгляд по сторонам, я не обнаружил ничего особо скандального ни на стенах, ни в расставленных повсюду скульптурах. Зато обнаружил Томаса, он что-то объяснял двум важным посетителям в дорогих костюмах. Томас тоже увидел меня и сделал знак, что сейчас освободится и подойдет. Долгожданное обретение судьбы, общей со всем человечеством, пошло на пользу моему Томасу. По крайней мере, внешне. Он как-то весь подобрался, приосанился, приоделся, у него появился яркий шелковый платок, краешком выглядывающий из кармана модного пиджака. Полюбовавшись Томасом, я отправился любоваться актуальным искусством.
Одно из произведений показалось мне довольно любопытным. Это был диптих. Слева – жирная серо-коричневая гусеница, вся в волосках, складках, комках слизи. Справа – симпатичная разноцветная бабочка. В затейливом, тщательно прописанном узоре на огромных крыльях угадывались сплетенные в любовных объятиях человеческие тела. Называлось творение «Космический путь к себе». Перехватив бокал игристого вина, я принялся рассматривать узор.
– Как вы это находите? – услышал я. Повернувшись, увидел рядом даму в изящном красном тюрбане на голове. Дама улыбнулась, приоткрыв ряд безупречных керамических зубов.
Я повременил с ответом, подбирая обтекаемую формулировку.
– Интересно, очень интересно. Только пока не очень понятно, где тут путь и почему он космический…
– Как же?! – дама оживилась. – Гусеница и бабочка! Гусеница – символ земного существования. Она ползает по земле, питается грубой пищей. Ползает-питается-испражняется. – Дама с немецкой серьезностью, без тени смущения, подчеркнуто отчетливо произнесла слово «испражняется». – Такова жизнь гусеницы, ползающий кишечник и ничего более. Бабочка – нечто совершенно другое, это небесное создание, она парит, она пьет нектар, – Дама описала изящную дугу бокалом с вином. – Нектар – сок любви цветов. Она не соприкасается с грязью, лишь с органами размножения цветов. Бабочка – ангел любви. А ведь с точки зрения науки, гусеница и бабочка – один и тот же биологический вид, только на разных стадиях развития. И с человеком это тоже возможно. Тот, кто сегодня гусеница, завтра может стать бабочкой. Это и есть путь. А почему он космический? Потому что в космосе в человеке откроется новое сексуальное измерение. Оно заложено в нас, но пока не открыто. Нужно стараться открыть его, найти космический путь к себе.
«Сколько ей лет? – гадал я, пока дама говорила. – Лицо, зубы, грудь – это понятно, все сделанное. Выдают руки. На поиски нового сексуального измерения тут ушло не менее полувека».
– Вы так увлекательно рассказываете, а не вы ли автор этой картины? – выдал я предположение-комплемент.
– Что вы! – польщенно улыбнулась дама. – Я не художник. Просто я интересуюсь этой темой.
– Космической колонизацией?
– И этим тоже, – немного уклончиво ответила дама, давая понять, что колонизация колонизацией, но узор на крыльях бабочки тут важнее.
– Вы слышали что-нибудь о «друзьях Кея»? – спросил я.
– Конечно, – кивнула дама. – Я им симпатизирую. Поэтому я здесь.
«Ага, вот они какие, коминские сторонники, – подумал я, – вот чего им нужно. Новое сексуальное измерение для тех, кому за пятьдесят. Это многое объясняет».
– А с самим Алексом Кеем вы случайно не встречались?
– Нет, что вы! – всплеснула руками дама. – Алекс Кей живет в Тибете. Он совершенно недоступен.
– В Тибете? – переспросил я.
