Он приложился первым, протянул бутылку Комину. Комин сделал несколько больших глотков и отдал бутылку мне. Граппа и вправду оказалась на удивление хороша и пришлась очень кстати. Отхлебнув три-четыре раза, я вернул бутылку никакому не банщику, а самому настоящему Вергилию.
Пышная брюнетка с отчетливыми усиками на верхней губе, немного смущаясь, выкрикнула что-то по-итальянски и громко хлопнула киношной хлопушкой.
– Так, ребятки! Пошли! Пошли! – скомандовал из-за установленной на штативе камеры Рустам. – Смотрим по сторонам, вы в волшебном лесу!
Слегка поддерживая друг друга, мы с Коминым тронулись по узкой каменистой тропинке. Никакого леса, ни волшебного, ни даже обыкновенного, вокруг нас не было. Были цветочные кусты, камни и колючие кучи срубленных виноградных лоз. Лес Рустам обещал вставить в фильм потом, на стадии монтажа.
– Стоп! Встали! – раздалась команда режиссера. – Смотрим наверх, видим огненные буквы. Вергилий, поднимай руку! Читай с выражением!
Прямо перед нами возник подросток с большим листом бумаги, на котором крупными буквами был написан текст.
– Я увожу к отверженным селеньям, я увожу сквозь вековечный стон, я увожу к погибшим поколеньям, – начал читать Комин.
– Стоп! – закричал Рустам. – Торжественней! Умоляю, торжественней! А ты, Дант, что ты стоишь, будто трамвая ждешь?
– А что ж мне делать?
– Ужасайся!
– Я ужасаюсь.
– Что-то не заметно. Ты нагляднее ужасайся! Нагляднее!
Я промолчал, мысленно запустив в Рустама камнем.
– Еще разок! Поехали! – раздалось из-за камеры.
– Входящие! Оставьте упованья! – торжественно дочитал Комин надпись.
– Отлично! – выкрикнул Рустам. – Вы двое пока свободны. Теперь оркестр! Оркестро, пор фавор!
На тропинке появились люди с духовыми инструментами в цилиндрах и синих мундирах с длинными фалдами. Они быстро и организованно начали строиться в две шеренги.
Мы подошли к Рустаму, нацелившись на его сумку, валявшуюся рядом со штативом. Из сумки торчало горлышко бутылки с граппой.
Рустам быстро все понял и сам достал бутылку.
– В «Божественной комедии» разве был духовой оркестр? – спросил я, принимая бутылку. – Что-то я не припомню.
Рустам смущенно почесал нос.
– Не было, конечно. Но понимаете, у них в местной коммуне очень хороший духовой оркестр. Они кучу призов на всяких конкурсах собрали. Просто молодцы! Короче, устроители свадьбы меня попросили, ну, чтоб я оркестр задействовал. Так, мол, веселее, и вообще. А я что, мне не жалко… Тем более играют они и вправду очень здорово. Да что там оркестр! У них тут певица есть, сопрано, Сильвией зовут, что характерно, простая продавщица из супермаркета. Голос божественный! – Рустам молитвенно сложил руки, копируя своих итальянских заказчиков. – Они в этом деле тут очень здорово разбираются. Говорят, до Ла Скалы чуть-чуть не дотягивает. Вы сами услышите, она сейчас переодевается.
– Эк ты, брат, развернулся! – искренне подивился я. – Когда мы с тобой последний раз виделись, у тебя в арсенале «летающие поцелуи» да «золотые шары» были. А теперь – и сопрано, и оркестр с призами.
Рустам расплылся в довольной улыбке.
– Так растем потихоньку. Только вы не подумайте, что это свадьба ради свадьбы, – сказал он, обращаясь к Комину. – Я настоящее кино давно собирался снять. Вон, Володька подтвердит. Тут просто так совпало, и свадьба, и люди хорошие, и Данте. Все одно к одному.
Оркестр тем временем закончил построение.
– Надо дальше двигаться, – засуетился Рустам. – Вы далеко не уходите, скоро снова понадобитесь.
Над виноградниками грянул бодрый марш. Солнце весело играло в начищенных до блеска трубах, все вокруг улыбались, пахло сухими травами, небо было пронзительно голубым, а граппа мягкой и душистой. Действительно – все одно к одному.
Я развалился прямо на теплой земле, Комин сидел рядом и читал распечатки текста «Божественной комедии», которые я дал ему в поезде.
– Нравится? – спросил я.
Комин пожал плечами.
Вот и пойми, что этому человеку надо.
Я собрался было немного поспать, но перед нами снова возник Рустам:
– Подъем! Ваш выход! Значит, следующая мизансцена такая: Дант с Вергилием идут по дороге, видят накрытые столы, люди пьют и закусывают, Сильвия поет. Вергилий смотрит на все это так, немного отстраненно. Но Дант поражен. Ты поражен, – повторил мне Рустам. – Дант спрашивает: Чей это крик? Какой толпы, страданьем побежденной? Вергилий отвечает: То горестный удел…, и так далее, текст тебе покажут.
– Я знаю текст, – неожиданно сказал Комин.
– Знаешь? Прекрасно! – обрадовался Рустам. – Тогда начинаем! Все на исходные позиции!
– Эй, откуда ты знаешь текст? – я подтолкнул Комина плечом.
– Выучил, – ответил он.
Раздалась команда «мотор!». Заиграл оркестр, но уже не так громко и не марш, а что-то лирическое. Вступила величественная Сильвия со своим знаменитым на всю округу сопрано. На певице было длинное концертное платье с блестками. За накрытыми столами стихли разговоры, все стали слушать певицу, но вежливое молчание длилось не больше минуты, легкомысленное солнечное настроение взяло верх, и над столами вновь зазвучали смешки и засверкали улыбки.
