Около полудня заявился Комин. Он оглядел меня с головы до ног и поцокал языком.
— Хорош! Слушай, я и не знал, что ты запойный.
Я хотел возразить, но у меня не получилось, лишь махнул рукой.
— Машину вести, конечно, не сможешь.
— Не смогу, — вздохнул я.
— Тогда поведу я, — быстро решил Комин. — Собирайся, нас ждут в Ла-Шо-де-Фон!
Не обращая внимания на мои слабые протесты, он забрал ключи, затолкал меня на заднее сиденье, сел за руль, и вскоре мы уже выезжали на бернскую трассу.
— Через два часа будем на месте! — объявил Комин.
«Два часа! Чтоб ты лопнул!» — мысленно обратился я к его довольной физиономии в зеркале заднего вида, потом взглянул на часы и моментально протрезвел. Шапировского «открытого сердца» на моем запястье не было! Вместо него — золотой «ролекс дайтона» с черным керамическим безелем. Несколько секунд я бессмысленно пялился на это сокровище ценой в тридцать тысяч долларов, потом медленно начал соображать. «Дайтону» я узнал, это были часы Толика, как они оказались на моем запястье, я решительно не помнил, но если у Провидения осталась хоть капля благорасположения ко мне, «открытое сердце» должно быть у Толика. Дрожащими руками я вытащил из кармана телефон и набрал номер. Толик ответил сразу:
— В пятом отсеке живые есть? — это была его любимая похмельная прибаутка.
— Есть немного, — ответил я. — Толик, у меня твои часы…
— Все правильно! А у меня — твои! — раздалось в трубке.
Я поднял глаза в потолок машины:
— Слава тебе, господи!
— Мы ж с тобой поменялись, забыл, что ли? — перекрикивал шум далекой толпы Толик. — Ты сказал, что ты это «открытое сердце» носить боишься и отдал их мне.
— Боюсь? — переспросил я.
— Ну да, сказал, что они на тебя давят. Психологически.
— Так сказал?
— Да. Ты еще много чего вчера говорил, — продолжал Толик. — Про космос, про семьсот лет жизни. Публика рыдала. Ты в этот бар, где мы вчера закончили, почаще заходи. Тебе там будут бесплатно наливать.
— О боже, — простонал я. — Толик, послушай. Эти часы, «открытое сердце», они не мои. Они очень ценные. Ты с ними, пожалуйста, аккуратнее. И давай сегодня вечером встретимся, поменяемся обратно.
— Сегодня не могу, — ответил Толик. — У меня через сорок минут самолет, — тут до меня дошло, что шум толпы в трубке — это звуки аэропорта. — Улетаю в Москву, потом в Сургут. Вернусь через десять дней, тогда и поменяемся. За часы не переживай, своей «дайтоной» отвечаю. Ты же мне ее сосватал, говорил, лучше часов не бывает. Так что не боись!
Толик дал отбой, а я продолжал сидеть и смотреть на трубку, будто ожидая, что кто-нибудь еще позвонит и расскажет мне, что же, черт возьми, вчера было.
Но никто больше не позвонил. После Невшателя мы свернули с автобана и поехали через невысокий горный перевал. Меня сразу же укачало. Я попросил остановить машину и бегом припустил к кустам. Пока меня выворачивало, Комин прогуливался по обочине и любовался видами.
— Красиво тут! — сказал он, когда я вернулся на место. — Мне очень нравится.
Я жадно припал к бутылке с водой. Когда напился, смог прохрипеть:
— Часовой ландшафт.
— Часовой ландшафт! Гениально! — воскликнул Комин. — Ну-ка расскажи.
Я сделал несколько глубоких вдохов и вытер испарину со лба. И начал рассказывать. Короткими фразами, будто перебежками.
— На южной части перевала больше солнца. Народ занимается виноделием. А там, в Юрской долине, холодные ветра. С севера. Виноград растет плохо. Зимой холодно. Сыро. Метет. Люди по домам. Протестанты. Вера бездельничать запрещает. Нашли занятие. Делают часы. Заказы из Женевы. Горы невысокие. Логистика без проблем. Все одно к одному. Так сложилось. До сих пор большую часть швейцарских часов делают здесь.
— Надо же! — восхитился Комин. — Ну, ты как?
— Плохо, — признался я.
— Садись, я аккуратно поеду.
Мы покатили дальше. Боясь, что меня опять укачает, я осторожно косился в окно. Пейзаж за окном, сдержанный в размерах, красках и пропорциях, будто бы тоже принявший протестантство, действовал успокаивающе.
— А ты молодец! Информацией владеешь! — похвалил меня Комин. — А ты, например, знаешь, где появилась первая в истории республика анархистов?
— У Махно, наверное…
— А вот и нет! Здесь! — радостно сообщил Комин. — Вот в этой самой долине. На полвека раньше Махно. Ну, может, не совсем республика, скажем так, административное образование. И обошлись без тачанок и большой стрельбы, но, что интересно, организовал и возглавил все это дело наш человек — Михаил Бакунин! Он считал швейцарских часовщиков передовым отрядом мирового пролетариата. Так и было — все поголовно грамотные, работящие, с головой на плечах. Он объяснил им теоретические основы анархизма, а на практике многому сам учился у них. Они отказались платить налоги в федеральный центр, точнее, платили только ту часть, которую сами считали справедливой, отказались отдавать своих рекрутов в армию, сказав, что если что, будут защищать себя сами. Учредили свою собственную полицию. Закончилось все довольно традиционно, анархисты перегрызлись друг с другом, но все равно — это был первый опыт, замечательный опыт!
