На этот раз рядом со мной на дерматиновом трамвайном сидении оказался Томас. Трамвай трясся на рельсовых стыках, скрипел и звенел, все, как обычно. За окном все тот же Большой Технологический каньон. Клубы хмари на остановках. Румяный кондуктор-ямщик.
Я сижу у окна, смотрю в ночь и постепенно замечаю в себе какое-то новое чувство, которого раньше в этом сне не было. Чувство дискомфорта. С ужасом обнаруживаю, что сижу наполовину голый. Голый по пояс снизу. Ни штанов, ни трусов на мне нет.
Я осторожно перевожу взгляд на Томаса. Он в таком же наряде, но при этом спокоен и невозмутим, будто так и нужно ездить в трамваях.
К нам направляется ямщик-кондуктор, я немного сползаю с кресла и пододвигаюсь вперед, чтобы спинка переднего сидения загородила мой срам.
Красное лицо кондуктора остается непроницаемым. Питерского трамвайного кондуктора трудно удивить.
— За проезд оплачиваем, — сказал он, шмыгнув носом.
— Сколько стоит? — я бросился искать свой кошелек, он оказался на месте, во внутреннем кармане куртки.
— Пятьдесят франков, — лениво произнес парень, глядя в сторону.
Я удивился.
— Почему так дорого? Почему во франках?
Сдерживая зевок, кондуктор повторил.
— Пятьдесят франков. За двоих — сто.
Я повернулся к Томасу.
— Ты что-нибудь понимаешь?
Томас уже достал купюру и протянул ее кондуктору.
— Я тебе говорил, — сказал Томас. — Каждый месяц я отдаю пятьдесят франков на благотворительность.
— Так это на благотворительность?! — удивился я.
— На благотворительность, — безучастно подтвердил кондуктор.
— Как же! Помню, — я раскрыл свой кошелек. — Пятьдесят франков на благотворительность, по воскресеньям ходить на референдумы, и будет счастье…
— Совершенно верно! — кивнул Томас.
Кондуктор, принял от меня деньги, остался стоять перед нами, словно ожидая еще чего-то.
— Может, ты еще сможешь объяснить, почему мы сидим без штанов? — шепотом спросил я у Томаса, косясь на кондуктора.
— Конечно, могу, — сказал Томас.
— Ну и почему же?
— А вот почему! — Томас поднялся с сидения, развернулся спиной к кондуктору, наклонился и раздвинул руками свои ягодицы.
Кондуктор сделал полшага назад и слегка присел, чтобы сподручнее было заглянуть в задницу, шмыгнул носом и солидно кашлянул, давая понять, что осмотр закончен.
Томас выпрямился и посмотрел на меня, и кондуктор посмотрел на меня. Выходило, что я следующий.
— Почему я должен делать это!? — возмутился я.
— Такой порядок, — терпеливо объяснил Томас. — Пятьдесят франков на благотворительность, референдумы, ягодицы.
Кондуктор нахмурился и строго кашлянул, всем видом показывая, что своей непонятливостью я отнимаю время у занятого человека.
Я оглянулся по сторонам. На дерматиновых креслах по обе стороны от заплеванного прохода сидели мои швейцарские знакомые — пожилая пара из соседнего дома, менеджеры из часовых бутиков, квартирный хозяин, дантист. Они смотрели на меня так же, как Томас и кондуктор. Выжидающе и с легкой досадой по поводу моей непонятливости.
— Но это черт знает что! Это смешно, в конце концов! — я вцепился обеими руками в спинку переднего кресла, готовясь к тому, что меня будут пытаться поднять силой.
— Это не смешно, — серьезно сказал Томас. — Таковы правила. Ты живешь в этой стране, пользуешься преимуществами государственного устройства, — Томас сделал короткую паузу и добавил, — лучшего в мире!
Мои соседи, менеджеры бутиков и продавцы, согласно закивали. «Лучшего в мире! Лучшего в мире!..» — зашелестело по трамваю.
— Да, лучшего в мире, — повторил Томас. — И ты не хочешь раздвинуть ягодицы! Это нецивилизованно! — припечатал Томас.
— Не-ци-ви-ли-зо-ван-но! — прокатилось по трамваю.
Кондуктор шмыгнул носом и откашлялся.
— Раздвигаем ягодицы или выходим, — сказал он.
— Выходим! — мелькнула мысль. — Бежать отсюда! Спасаться!
Я рывком поднялся с кресла, посмотрел в окно и застыл.
За окном — трущобы Техноложки, темень, мороз. А я по-прежнему без штанов.
— Раздвигаем ягодицы, — произнес я, ненавидя самого себя.
В камере меня продержали почти до десяти утра. И хорошо, успокаивал я себя, пусть сначала Томас им все расскажет, меньше будут меня терзать.
Наконец дверь распахнулась, полицейский кивком пригласил на выход. Меня проводили во вчерашнюю комнату.
Первым, кого я увидел, был Роман Лещенко. Он сидел на стуле, том самом, где ночью сидел чернявый, закинув ногу на ногу и распахнув пальто, и рассматривал меня с ироничной улыбкой.
— Доброе утро! — произнес он по-русски.
На столе рядом с ним стоял пластиковый лоток с моими вещами — кошелек, ключи, телефон, ремень. Лещенко пододвинул лоток.
— Собирайся!
Я посмотрел на полицейских, занятых своими делами. По их безразличному виду было понятно, что задерживать меня никто не собирался.
Я мигом рассовал по карманам вещи. Лещенко встал, громко поблагодарил полицейских и подтолкнул меня к выходу.
— Делать мне больше нечего, — проворчал он, — как только мчаться в Цюрих ни свет ни заря, доставать с кичи часовых консультантов.
Мы вышли на свежий воздух. Лещенко достал сигарету и закурил.
— Куда меня теперь? — спросил я, не веря в столь легкое избавление от неприятностей.
