Рустам снимал все это камерой с рук. Он подкрадывался то к певице, то к оркестрантам, то к гостям. Потом направил камеру на нас и подал знак. Мы с Коминым двинулись мимо столов. Я изо всех сил старался выглядеть пораженным.
— Чей это крик? Какой толпы, страданьем побежденной? — спросил я, указывая на счастливые лица нарядных, безмятежно болтающих людей.
Комин гордо поднял голову, сузил глаза, придав взгляду пронзительность, и продекламировал:
— То горестный удел
Тех жалких душ, что прожили, не зная
Ни славы, ни позора смертных дел.
Он выпростал руку из туники и протянул ее к оркестру:
— И с ними ангелов дурная стая,
Что, не восстав, была и не верна
Всевышнему, средину соблюдая.
Их свергло небо, не терпя пятна;
И пропасть Ада их не принимает,
Иначе возгордилась бы вина.
Я поикал глазами паренька с подсказками. Он держал наготове листок с моей репликой.
— Учитель, что их так терзает
И понуждает к жалобам таким?
Комин грозно свел брови.
— Ответ недолгий подобает.
И смертный час для них недостижим,
И эта жизнь настолько нестерпима,
Что все другое было б легче им.
Их память на земле невоскресима;
От них и суд, и милость отошли.
Они не стоят слов: взгляни — и мимо!
— Отлично! Снято! — закричал Рустам. — Всем спасибо! Граци! Граци миле!
Ассистенты засуетились, Комин остался стоять на месте, все еще в образе Вергилия. Он царственно положил мне руку на плечо.
— Жалкие души, что прожили, не зная ни славы, ни позора смертных дел. От них и суд, и милость отошли. Они не стоят слов: взгляни — и мимо! По-моему, гениально!
— Что ты хочешь — Данте! — сказал я, освобождая плечо.
— Я не про Данте. Данте — само собой. Я про это! — Комин обвел рукой пространство вокруг. — Режиссер-то наш большой молодец. Надо же такое придумать!
— Да? — удивился я. — А я вот, честно говоря, не понял задумки. У Данте страдающая толпа, стоны, вопли. А тут довольные сытые физиономии, оркестр. Какой же это ад?
— Так и у Данте это не ад. Таких даже в ад не пускают. «Их память на земли невоскресима, от них и суд, и милость отошли…». Все в точку.
— Ну, это ты напрасно. Что ты так взъелся? Симпатичные люди. Пришли повеселиться на свадьбе.
— Я не про них.
— А про кого?
Комин посмотрел на меня и ничего не ответил.
— Про кого? — повторил я.
Комин развернулся и пошел прочь.
— Про кого? — крикнул я ему вслед.
Для участников съемок накрыли отдельный стол, за которым уместился и оркестр в полном составе, и наша маленькая съемочная группа, кроме Комина, который ушел куда-то в поле и так и не появлялся.
— Володя! Сюда! — позвал меня Рустам, показывая на свободное место рядом.
Я сел, он тут же налил мне вина.
— Ребята, какие же все-таки молодцы! Все получилось просто супер! А Саша где?
— Не знаю, — ответил я. — Он, по-моему, никак не может выйти из роли. Вергилий хренов.
Рустам ничего не понял, но на всякий случай расхохотался.
— Вот объясни мне, — я отодвинул от себя бокал с вином. — Что ты хотел сказать этим своим фильмом?
Рустам жадно уплетал закуски, запивая вином:
— Слушай, Володя, я понимаю, что ты журналист и все такое. Только я интервью давать не умею. И вот это «что хотел сказать», «какая главная идея», «какой месседж» — это вообще не ко мне.
— Я тебя не как журналист спрашиваю. Просто как… как друг. Объясни мне. Ведь это свадьба. Ты — свадебный оператор. Допустим, съемки кино, Данте — это, как ты говоришь, фишка. Ты предложил, заказчик согласился. Он хотел «Рай», ты уговорил на «Ад». Но где здесь ад? Или даже не ад, а что там, у Данте, преддверие? Они же все поют, смеются!
Рустам тоже поставил свой бокал. Откашлялся.
— Трудно объяснить. — Он вытер рот рукой. — Они ведь смеются не потому, что им весело, а потому что так принято. Потому что свадьба, потому что они итальянцы… Им вроде как не полагается грустить. Многие люди и живут так, понимаешь? Как бы на автомате, что-то делают просто потому, что так принято. Делают, делают, делают, делают всю жизнь. А потом оказывается, что ничего и не сделали. Ни хорошего, ни плохого, ничего. Я еще потом хочу снять, как они столы убирают, как тенты сворачивают, и чтобы потом снова чистое поле — без всяких следов. Отыграли свадьбу — и ничего. Снова пустота. Понимаешь?
Я пристально вглядывался в раскосые татарские глаза Рустама, надеясь прочитать в них ответ. Но ничего не увидел.
— Не понимаю, — признался я. — Не понимаю, зачем тебе это? У тебя ж все хорошо. Студия, заказы. Зачем это?
В татарских глазах сверкнул задорный огонек.
— А зачем тебе Базельуорлд? У тебя тоже все хорошо. Зачем тебе это?
— Из-за Комина, — сказал я. — Я его предал. Так получилось. Почти случайно. Теперь отдаю долг. Хотя он про это не знает.
Рустам стал серьезным, на смуглых скулах шевельнулись желваки.
