Бажов полностью

Близость лексики и фразеологии в произведениях Бажова и Мельникова, как отмечает Батин, «следует считать тем более естественной, если припомнить слова Павла Петровича, что в процессе освоения Урала русскими людьми, пришедшими из разных районов страны, здесь образовалась своего рода „языковая копилка“. Многочисленные „уральские“ диалектизмы можно найти в словаре В. И. Даля с разными областными пометами. Бажов как-то проверил по Далю 140 слов, которые одной учительницей были представлены ему в качестве уральских, но не нашел в названном словаре лишь два (!), остальные 138 имели пометы „чуть ли не всех губерний… царской России“. Вместе с тем высказывания П. П. Бажова заставляют думать, что близость некоторых элементов языка его сказов к языку произведений Мельникова объясняется не только общностью народного источника. Главное, видимо, вот что: получился сплав того, что было воспринято Бажовым в родной среде с детства, что услышано от Хмелинина (дед Слышко. – А. Ф.) и других сказителей, что в разное время, в частности в годы Гражданской войны, взято из живой речи рабочих и крестьян, что произвело впечатление в разных книгах, в том числе в книгах Мельникова-Печёрского»[205].

Батин в своей статье говорит не только о похожести, но и об отличиях. К примеру, в произведениях Мельникова-Печёрского творческая деятельность крестьян сильно пропитана религиозными представлениями. Таинственные силы у Бажова – это нечто чудесное, противоестественное, но чрезвычайно могущественное, неразрывно связанное с природой.

«Отмечая необыкновенную одаренность героини сказа „Дорогое имячко“, – первого по времени создания сказа Бажова, – повествователь говорит: „Тайная сила в ей, видно, гнездовала“. О её возлюбленном, человеке могучем, справедливом, мудром, проницательном, говорится так: „Не иначе, с тайной силой знался. Соликамски-то, они дошлые на эти дела. В лесах живут, с колдунами знаются“… У Бажова она (тайная сила. – А. Ф.) – умная, добрая и справедливая сила. Его рассказчик берёт как бы одну сторону дуалистических представлений, причём бога исключает полностью, а его антипод – „нечистая сила“ – оказывается носителем добра.

Важный материал даёт сравнение образа Болотницы у Мельникова и бабки Синюшки у Бажова. Болотница – передает писатель поверье поволжских лесников – живет в чарусе. „Такая красавица, какой не найдешь в крещёном миру“, она соблазняет людей обещанием „неслыханных наслаждений“, а также „грудами золота и горами жемчуга“, но неизменно губит всех, кто соблазняется её обещаниями или обольщается её красотой. Бажовская бабка Синюшка обитает в лесном озерце, она также может принять облик необыкновенно красивой женщины и также соблазняет людей золотом и дорогими камнями. Но – и в этом решающее отличие её от Болотницы – губит она только жадных, корыстных людей, а бескорыстных, „удалых да простой души“ – награждает»[206].

По мнению Батина, волшебный сад Хозяйки Медной горы схож с тем, что есть у Мельникова-Печёрского: «Каменные, но „живые, с сучьями, с листочками“» деревья. «Трава тоже каменная. Лазорева, красная… разная… Солнышка не видно, а светло. Промеж деревьев змейки золотенькие трепыхаются, как пляшут. От них и свет идет». На полянке «кусты чёрные, как бархат. На кустах большие зелёные колокольцы малахитовы и в каждом сурьмяная звездочка. Огневые пчелки над теми цветками сверкают, а звездочки тонёхонько позванивают, ровно поют»[207] – так у Бажова. А вот сад, который видит во сне Дуня Смолокурова: «…диковинные деревья, золотые на них яблоки, серебряные груши, и на листочках не капли росы, а всё крупные алмазы… птицы распевают на разные голоса, и тихая музыка играет где-то вдали. А вот и луговина, усыпанная цветами»… Цветы «здесь все чудные, нигде не виданные. А как светло, хоть солнышка и нет»[208]. Образ волшебного сада широко распространён в русском и мировом фольклоре, причём художественные функции образа весьма разнообразны.

Вот очередной фрагмент интервью Бажова, проведённого Батиным незадолго до смерти Павла Петровича:

«Вопрос. Как вы оцениваете с точки зрения этнографической, фольклорной, языковой произведения Мельникова-Печёрского?

Ответ. Я точно не могу провести грани, где бы кончалась этнография и начиналась словесность. Но Мельникова-Печёрского с большим удовольствием не только читал в свое время, но и перечитывал. Что мне в нём нравится? Сюжет у него необычайно слаб, вроде железной проволоки, на которую навешивается этнографический материал, краеведческий, но язык у него – изюминка, без преувеличения и без преуменьшения, именно тот самый язык, которым говорят нужные типы. Язык у него изумительный. Причём соблюдена точность мелочей в описаниях обряда, обстановки – здесь большая детализация. Уж если он изображает рыбный стол, то можно быть уверенным, что есть там и белужье звено. Словом, детализация предметов у него очень точная, а главное – прекрасный язык, которому следует подражать. ‹…›