Беатрис полностью

На следующей странице я увидела фотографию Донны с малышкой на руках — судя по всему, это была Лу. Снимок был сделан на больничной койке. Я вгляделась в лицо Донны. Она была красивая, но зубы, когда она улыбалась, принадлежали, казалось, старому человеку. Они напомнили мне о папе.

Я помедлила, прежде чем перевернуть страницу. Может быть, я должна довольствоваться краткой версией Лу о том, что их разлучили по ошибке, что все могло быть хорошо, не вмешайся социалка? Но как я могу, когда ответ сейчас у меня в руках?

«Мама, — было написано на следующей странице. — Мама — это красная помада, высокие каблуки, запах цветов и мыла. Мама — мягкие волосы, нежная кожа и смех. Я слышу, как бьется ее сердце, когда сижу у нее на коленях, прижавшись к ее груди».

А затем черта посреди страницы и совсем другой образ:

«Мама — это горе и предательство. Мама — это синие губы, крики и слезы. Мама — это бесконечное «прости, прости, прости». Мама — это кожа да кости».

Совершенно сбитая с толку, я продолжала читать. Текст был полон рифм и намеков, слов, которых я до конца не понимала. На одной странице он напоминал дневник, на другой сменялся обрывочными мыслями и воспоминаниями. Некоторые страницы о маме были более-менее связными. Лу писала о Донне, о любви, которую испытывала к ней, о своем горе оттого, что наркотики оказались важнее, об их расставании, о котором я не раз слышала. «Они просто пришли и забрали меня — без всякого повода».

Но в этой версии все было: повод, наркотики, пренебрежение родительскими обязанностями. И все же ужасно было читать, как социальные работники оторвали Лу от Донны и вынесли ее из квартиры. Она брыкалась, кусалась, царапалась, но она была всего лишь маленькая девочка, а их было много. Потом Донна выбежала на балкон. Лу и социальные работники видели, как она залезла на перила на восьмом этаже и закричала оттуда, что сейчас спрыгнет, если ей не вернут дочь, но даже это не помогло. Донна упала с перил спиной назад обратно на балкон, и после этого Лу много лет ее не видела.

«Приемная семья номер один», — было написано на следующей странице. Далее следовало описание семьи с четырьмя приемными детьми, которых родители, похоже, ненавидели. «Нам не разрешалось говорить, пока к нам не обратились, нельзя было ни в чем сомневаться. Нас учили застилать кровать, как в армии, и не плакать, когда было больно или обидно. Все это для того, чтобы воспитать в нас то, что они считали главным в человеке: хороший характер. Вероятно, этот характер мне пригодился, когда я попала в приемную семью номер два».

Дальше я читала про новые приемные семьи, которые в лучшем случае вели себя равнодушно, в худшем — применяли насилие. И вот я подошла к описанию первого закрытого учреждения, в которое поместили Лу:

«Они сказали, что там мне будет хорошо, что там у меня будет возможность пообщаться со специалистами, которые мне помогут. Но ни одного специалиста я не встретила. Именно там мне стало плохо по-настоящему. Мне было так одиноко, рядом не было никого, кто любил бы меня, протянул руку, если бы я упала. Поскольку я перестала ходить на групповые занятия, меня стали наказывать, а когда меня наказывали, я приходила в ярость, а когда я приходила в ярость, меня сажали в изолятор и привязывали к кровати, а потом… кажется, я перестала что-либо чувствовать».

Я отложила дневник, слезла с верхней кровати и подошла к окну. Над кустами в саду «Чудного мгновения» светило солнце, его лучи падали на безголового ангела. Мне вспомнились слова Никки, сказанные об этой статуе, когда я указала на то, что у нее нет головы: «Но крылья у нее есть, хотя что это дает, если все равно не видишь, куда лететь».