– Уж не говорите, батюшка Аристарх Николаич… Кажется, мне на вас и глаза-то поднять совесть зазрит… Этакая каналья… погубит он меня… Совсем зарезал… Этакая бестия… Воровать вздумал… Что вздумал… Воровать!..
Осташков подошел к сыну и схватил его за волосы.
– Разве я тебе это делать приказывал?… Приказывал я тебе, что ли, воровать?… Было тебе от меня это позволение?… А?…
Николенька визжал.
– Молчи… пострел этакой… убью…
– Уж вы оставьте его… Не делайте ему отвлечения от занятий… уж я его подверг достаточному внушению… Будет помнить… Надо было прежде внушать…
– Я, Аристарх Николаич, своим детям не потатчик… Я ему этого не внушал… уж что воровство… На что этого хуже… Да я бы его давеча, кажется, изорвал, кабы не остановил меня Николай Андреич… Ему не заблагорассудилось… не приказал трогать… Я уж, говорит, его довольно поучил… А какое довольно… Ужо, говорит, еще внушения поговорю… Да что ему говорить… Его драть надо, мерзавца… Моли Бога за Николая Андреича, что он мне помешал… я бы уж над тобой потешился…
– Что ж ему, завидно стало, что не велел сечь-то?… Все бы одному драться… а люди не смей… Нет, это много будет, что из за него неприятности получай, а его пальцем не тронь… Нет, я ему памяти приложил довольно… Мне, пожалуй, там запрещай…
– И покорнейше благодарю, батюшка Аристарх Николаич… Не жалейте его… Я ему не потатчик… И хорошенько его, чтобы помнил… А я его и знать не хочу, и ведать не хочу… Вот сейчас уеду… Прощайте, Аристарх Николаич…
– Вы куда же?…
– Да в город… к предводителю нужно…
– Я вас выйду проводить…
Выйдя в сени и притворив дверь в контору, Аристарх Николаич остановил Осташкова.
– Что же, неужели я должен изо всего этого одни неприятности получать?… – говорил он. – Теперь вы видели, что я, можно сказать, терзания принимал из-за вашего сына, опять же сколько трудов к обучению его положил и даже достиг плодов… И что же изо всего этого, какая мне от вас благодарность?…
– Батюшка, Аристарх Николаич, вижу я, и все это чувствую… Да какия у меня дела-то в дому наделались… совсем в разоренье пришел… Затем и к предводителю еду…
– Опять же все это до моей комплекции не касается… А вы мне непременно предоставьте пять рублей серебра… И то только ради вашей бедности…
– Пять рублей!.. Да теперь хоть голову сними, Старей Николаич… Во всем доме копейки нет… Обождите…
– Я обожду… Но вы этот пункт имейте в своем воображении… А то переносить побои и разные неприятности из-за чужого ребенка… и даром… это оскорбительно… хотя я и дворовый человек и, можно сказать, крепостной, но имею свое самолюбие и даже честь…
– Пообождите, благодетель… только бы деньжонки случились… Я тоже совесть имею… Что в силах… так неужели уж… Не за чужого…
– То-то… вы этот сюжет не забывайте…
– Как можно забыть, Старей Николаич… Можно ли только это подумать… Только бы вот деньжонки навернулись… Прощайте пока, благодетель… Пора ехать-то мне…
– Вы бы мне теперь сколько-нибудь… сколько можете…
– Ни копейки нет… Веришь истинному Богу, Старей Николаич… ни копейки нет за душой…
Осташков спешил поскорее уйти от земского, а Аристарх Николаич, проводив его самым недружелюбным взглядом, плюнул вслед ему, поправил виски и, войдя снова в контору, начал вымещать досаду на бедном Николеньке.
На другой день рано утром Осташков приехал в город. В доме лесничего господа еще спали. Осташков знакомым уже ему путем пробрался в девичью. Там он застал Марью за вечной ее работой: мытьем и глаженьем.
– Здравствуйте, Марья Алексевна…
– Здравствуйте… Что вам надо?… От кого вы?
– Не узнали, Марья Алексевна… Я Осташков… Сашенькин отец…
– A-а… не признала и есть… Что вы, почто?… Али дочку-то проведать?…
– Да, Марья Алексевна… И на дочку-то поглядеть… Что она, как поживает?
– У-y, надоела… Баловень такая, не приведи Господи… Точно на ней на огне все горит… Не поспеваешь мыть да ушивать… Ну ее… Шаловлива больно…
– Так вы бы, матушка, ее останавливали… Не давали шалить-то… А когда и за ухо, коли не слушается…
– Ну, уж куда тебе тут за ухо… Сама барыня балует… Остановы ни в чем нет… Что хочет девчонка делает… Никогда к месту не посадит… А когда надоест, толкнешь али вернешь, – так побежит, нажалуется: Маша, говорит, прибила… Барыня гневается… Нет, нечего, надоела… надоела…
– Неприятно мне это слышать… Что же, неужели и ученья никакого нет?
– Да учит ее барыня когда, это на языке говорить… ну, и учитель поряжен, в книжку учит… Да мало… Что это за ученье… Востра больно… Ее бы надо хорошенько присадить… А то что: часа в сутки не посидит за ученьем-то… А тут и места не знает… Нет, кабы моя воля была, так я бы ее за иголку присадила. Пускай бы к шитью привыкала… Все бы лучше не баловалась…
– А спит еще она?… Или уж проснулась?…
– Проснулась… Вот сейчас послала Уляшку одевать ее…
– Нельзя ли мне как ее поглядеть?…
– Отчего нельзя… можно… Она ведь в особливой комнате спит… Пойдемте, я проведу, пока господа-то не встали… Вы с ней и посидите… Да поговорите ей, чтобы не больно баловалась-то…
