– Да, он может читать, хотя, конечно, не бойко, начинает и писать… Да я вам скажу: и это удивительно. Ведь он учился не больше пяти недель… Правда, его учил очень талантливый малый, мой конторщик, и руководствуясь особенной системой, которую я сам изобрел и которую не дурно бы применить во всех приходских училищах… Впрочем, об этом я буду писать к министру, с которым я в очень хороших отношениях…
Смотритель подобострастно улыбнулся и одернул на себе вицмундир.
– Это действительно редкость большая, чтобы в такое короткое время… – подтвердил он.
– Ну-с, так я надеюсь, что он будет принят?… – спросил Паленов, вставая.
– Помилуйте, непременно… За особенное удовольствие…
– Если он немного не бойко читает и плохо еще пишет, так вы прикажите там вашим учителям, чтобы они особенно им занялись… Видите ли, я отдаю его к вам в училище только на год… чтобы приготовить его для поступления в гимназию… Вы так его и приготовляйте…
– Очень хорошо-с… А в училище не угодно зайти?…
– Пойдемте, пойдемте…
– А вы подождите меня здесь… – обратился смотритель к Осташкову, уходя.
С важностью прошел Паленов по училищу, внушительно поговорил с учителями, дал несколько советов о способе преподавания, заметил необходимость дать уездным училищам направление более практическое, реальное, о чем обещал при свидании поговорить с министром, также посоветовал изменить устройство классных столов, зашел в библиотеку, где стоял никогда не отпиравшийся шкап с книгами, которых никто не читал, похвалил порядок и чистоту, и, прощаясь с смотрителем, сказал, что он отправляется в губернский город и там, при встрече с директором, почтет обязанностью отозваться об училище с самой выгодной стороны, при чем смотритель как-то совершенно расцвел и, униженно раскланиваясь, даже помог Паленову надеть шинель, несмотря на то что ее подавал сторож. Воротился смотритель домой к Осташкову уже совсем другим человеком: подобострастие и унижение исчезли с его лица; на нем выражались взамен того важность, недоброжелательство и какая-то язвительность во взгляде его злых кошачьих глазок, за что ученики называли его обыкновенно ехидной.
– Ну… Так как же вы… дворянин, а крестьян не имеете?… – спросил он Осташкова.
– Что делать, батюшка… Прадеды наши все свои души поистеряли…
– Как же?… Чем же вы существуете?
– Да чем?… Землю имею, обрабатываю… А больше того благодетели не оставляют… Вон Николай Андреич, дай Бог здоровья, первый благодетель… а также и другие прочие из господства…
– М-м… А в службе не были?…
– Нет, батюшка, Бог не привел… потому родители мне грамоты не дали… темным человеком оставили… Вот уж дети, Бог даст, в службу пойдут… за меня… коли науку примут… Вот не оставьте, батюшка этого… Желаю наследовать его наукой…
– Коли не будет шалить да будет начальство почитать и слушаться, так, может быть, и выучится… Ну-ка ты, поди сюда ко мне… Давай-ка мы тебя проэкзаменуем… На-ка, прочитай вот это…
Николенька едва мог складывать слова.
– Худо… – заметил смотритель. – Не достаточно… А ну-ка в чистописании… Напиши: благочиние… благо-чи-ние…
Но Николенька совершенно стал в тупик… Он у Аристарха Николаича выводил только буквы и то плохо, до мудрости писания целых изречений он еще не дошел…
– Что же ты?… – говорил смотритель.
– Пиши… – понукал Осташков.
Но Николенька был в сильном затруднении и печально вертел в пальцах карандаш, не зная, как приступить к делу.
– Очень худо… – заметил смотритель.
– Что же ты не пишешь?… Али опять упрямиться? Пиши, говорят… – настаивал Осташков. – Ведь писал, батюшка, сам видел… Видно, сробел, что ли…
– Да нет, он и в чтении весьма слаб… По-настоящему, его следовало поместить в приходское училище, но по просьбе Николая Андреевича, я его допущу и в уездное… Но только ради его просьбы… Вы так и передайте, что только для них это делаю… А мальчик слаб, очень слаб… Ты смотри… Ты у меня учиться… Не шалить, слушаться… А то смотри… Я шалунов не люблю… И наказываю больно…
– Хорошенько его, батюшка, коли станет шалить… не жалейте…
– Не беспокойтесь… Мы шалунов исправляем… Ну, так с завтрашнего дня в класс… Да где он будет жить, так накажите хозяину, или там хозяйке, что ли, чтобы за ним надзирали и в развращенном виде… там изорванного или невычищенного в классы не отпускали… Я безобразия не люблю… Притом он из дворян будет числиться… Так чтобы по-дворянски себя и вел… Смотри… берегись… – заключил смотритель внушительным голосом и погрозил Николеньке пальцем.
– Как можно… Должен стараться… остерегать себя во всем… Вот еще не знаю, батюшка, куда мне его пристроить-то… Куда бы нибудь, к какому хорошему человечку… На квартиру-то… Не изволите ли знать?…
– Ну, уж я этого не знаю… Где ж мне этим заниматься… Поищите… В городе есть дома… Мещанка, может быть, какая возьмет или приказный… Разве мое дело квартиры разводить или указывать мальчикам. Глупо это и даже невежливо беспокоить этим смотрителя… Ступайте и кланяйтесь от меня Николаю Андреевичу… А завтра его в классы…
Осташков извинился, что обеспокоил, и отправился вместе с сыном на квартиру Паленова.
