– В этом-то я совершенно уверен, ваше превосходительство… Скорее он не посмеет всего сказать, потому что запуган им, как бедный человек… Да, может быть, он даже и не понимает настоящего смысла всего этого… Но вы извольте спросить его так стороной, не прямо, поверхностно: есть ли у него певчие, как они живут, что делают… Вот в этом роде…
– Мг… – промычал генерал задумчиво. – Впрочем, мы это увидим; я поговорю с правителем… Я полагаю, мне неприлично входить в личные расспросы… А в чем же его собственная просьба на Рыбинского?
Паленов рассказал.
– Ну так что же: пусть он подаст мне прошение, объяснив, что вот он обращался к уездному предводителю, но тот не только не сделал никакого распоряжения, но даже отказался войти в рассмотрение его жалобы…
– Он, ваше превосходительство, человек безграмотный. Но, если позволите, я вам подам докладную записку, с пояснением всего дела, тем более что я сам лично оскорблен дерзким письмом Рыбинского, которое он прислал в ответ на мое письмо к нему по этому делу.
– Что ж, и прекрасно… Впрочем, позвольте: что же мы будем делать с этой запиской? Ведь, я полагаю, мне нельзя будет назначить по ней произвести следствие о поступках предводителя Рыбинского?… Докладная записка… Это как-то неформально… Нет, уж пусть лучше он подаст прошение… Ну, за него может кто-нибудь подписаться по его безграмотности…
– Очень хорошо, ваше превосходительство. А сверх того, я буду иметь честь представить вам докладную записку с приложением его письма, которое будет служить документом его прямого отказа от исполнения его обязанностей и дерзкого обращения с дворянами…
– Хорошо… Это будет сильнее и формальнее… В этой записке вы поместите и то, что мне рассказывали…
– А вам не угодно будет расспросить этого дворянина?
– Да это завтра, когда он мне подаст прошение… А сегодня, признаюсь, я немного устал… Да и нужно еще ехать…
Паленов поднялся с места.
– Извините, что так долго беспокоил, ваше превосходительство… Сделайте милость: войдите в положение этого несчастного… Если вы не защитите его, он, по милости нашего мудрого предводителя, должен умереть с голода…
– Хорошо… Это все завтра рассмотрим и подумаем, что можно для него сделать… Я очень рад поучить этого господина… Он мне надоел…
Паленов стал раскланиваться.
– Прощайте… До свидания… – сказал губернатор, подавая руку.
Паленов вышел от него с сияющим лицом.
– Ну, Осташков, – сказал он, выходя из губернаторского дома и садясь в экипаж. – Губернатор дал мне честное слово все для тебя сделать и уничтожить Рыбинского. Он даже благодарил меня, что я принял в тебе участие, как в бедном дворянине… Да он знает, что я лично известен министру и что мне стоит только написать к нему, так и он сам…
Паленов многозначительно умолк и через несколько мгновений примолвил с достоинством:
– Они знают меня!..
Тотчас по приезде на квартиру, Паленов занялся сочинением прошения от Осташкова и докладной записки. Затем он сделал несколько визитов и везде кстати и не кстати рассказывал историю Осташкова, описывал свое о нем попечение и бранил Рыбинского. Губернского предводителя не было в городе, о чем, впрочем, Паленов не сожалел, потому что не ожидал от него особенного участия и энергии. Губернский предводитель был богатый и ленивый старик, смирный и добрый барин по природе, враг всякого рода ссор и неприязненных столкновений. Хотя Паленов и знал, что он не любил Рыбинского, но был уверен, что он не только не принял бы живого участия в намерениях Паленова, но стал бы даже отговаривать его от всякого решительного действия и, пожалуй бы, даже помешал ему.
На следующий день Паленов опять был в кабинете губернатора с докладной запиской, а Осташков в приемной с прошением в руках.
Прочитавши записку и переговоривши с Паленовым, губернатор приказал позвать в одно и то же время Осташкова и правителя канцелярии. Ни жив ни мертв предстал Осташков пред лицо такого великого человека, каким был в его понятиях губернатор.
– Подайте свою просьбу его превосходительству, – сказал Паленов.
Дрожащею рукою подал Осташков губернатору сочинение Паленова.
– Ты жалуешься на предводителя Рыбинского?… – спросил губернатор каким-то особенным голосом, совершенно не тем, какой ему был дан от природы. – Он тебя обидел?…
– Никак нет-с… – пролепетал Никеша.
– Как нет?… Как нет?… – заговорил Паленов. – Что ты, Осташков… Он не хотел обратить внимания на твою просьбу, он тебя прогнал от себя с криком и угрозами, он чуть не прибил тебя… Ты сам пишешь это в просьбе… Как же не обидел?…
– Точно так… уж очень мне это обидно… – поспешил подтвердить Осташков.
– Il est sot…[20] – заметил губернатор, обращаясь к Паленову.
– Non… Mais en voyant votre excellence il tremble…[21] – отвечал Паленов.
– A ты, братец, не бойся… Говори со мной откровенно, – сказал генерал милостиво и мягким голосом. – Я поставлен защищать обиженных и наказывать только виновных, следовательно, тебе нечего меня бояться… Ты бывал у Рыбинского в доме?
– Бывал-с…
– Весело он живет?
– Весело-с…
– Что же у него, музыканты есть, песенники?
– Есть-с…
– И песенницы?
– Точно так-с…
