Вскоре после обеда некоторые из гостей, впрочем весьма немногие, и в том числе Паленов, уехали домой: Рыбинский не сказал ни одного слова, чтобы остановить их: хотя такой скорый отъезд и не был для него приятен, но он знал, что уезжают его недоброжелатели. Прочие гости также мало-помалу разбрелись: иные, по привычке, соснут после обеда, многие сели играть в карты, другие пошли шляться по саду, любители вмешались в толпы гуляющего народа, где много алело красных платков и передников, дамы разошлись по отведенным для них комнатам, чтобы приготовиться к предстоящему балу, который назначен был в 9 часов вечера. Осташков, полусонный, с мигающими, едва смотрящими на свет Божий глазами, в надежде будущих благ, поместился возле карточных столов, с полным самоотвержением предназначая себя на закуривание трубок, подавание огня и т. п. услуги играющим. Рыбинский отказался играть в карты под тем предлогом, что ему нужно осмотреть приготовления к предстоящему вечеру. Он вышел в сад, мимоходом заглянул в павильон, где сегодня должен быть бал, а завтра балет и спектакль, поглядел на приготовления к фейерверку и потом углубился в отдаленную и запущенную часть сада. Эта часть сада составляла совершенный контраст с другою его половиной, прилежащей к дому, вычищенной, подстриженной, прибранной. Здесь вековые угрюмые сосны, кудрявые веселые березы, роскошные липы росли беспорядочно, но во всей безыскусственной красе своей. То сбивались они в сплошную непроникаемую для солнечных лучей чащу, в которой светло-зеленая листва и белый ствол берез ярко оттенялись на темной зелени сосны и липы; здесь и днем царствовал полумрак, сюда никогда не проникали солнечные лучи и грудь жадно вдыхала сырой, напитанный древесным дыханием, воздух. То вдруг, как бы с умыслом, деревья расступались, оставляя среди себя всю освещенную солнцем, всю радостно сияющую луговину. Рыбинский вышел на просеку, разделявшую этот парк, сквозь которую с одной стороны виднелся его дом, и остановился здесь. Он, видимо, кого-то ожидал, потому что оглядывался в ту и другую сторону, прислушивался и ходил нетерпеливо взад и вперед. Место это казалось очень уединенно и пустынно, особенно после того шума и движения, который остался назади и гул от которого долетал даже сюда. С четверть часа ходил Рыбинский таким образом, наконец ему, как видно, надоело это ожидание; он лег в тени и довольно равнодушно закурил сигару. Впрочем, через несколько времени вдали от дома показалась женская фигура; Рыбинский заметил ее, бросил сигару и пошел к ней навстречу. Это была Юлия Васильевна.
– Юлия, ангел мой, что ты так долго, – говорил Рыбинский, воротясь с нею и протягивая руку.
– Я не хотела было совсем идти! – сухо отвечала она.
– Отчего это? Посмотри, как здесь хорошо: прохладно и уединенно. Здесь нас никто не увидит. Я нарочно выбрал это время, после обеда: теперь никому не придет охоты идти сюда: все либо отдыхают, либо играют в карты, а ваша братья, барыни, погружены в осматриванье и приготовление своих тряпок к вечеру. Следовательно, эти минуты принадлежат нам. Это наше время.
Из просеки они повернули в чащу, и при последних словах Рыбинский хотел обнять Юлию Васильевну.
– Оставьте меня, – сказала она, уклоняясь от него.
– Что это значит? – спросил Рыбинский с удивлением.
– Я досадую на себя, что решилась исполнить свое обещание и пошла сюда; этого мало сказать, что досадую, – я презираю себя.
– Юлия, да что с тобой? Это не ты, это не твои слова, не твое лицо! Зачем эти сердитые взгляды, эти надутые губки… Ты шалишь, шутишь?…
– Да… А вот эти слова, так похожи на вас: вы думаете, что женщина всегда должна быть весела, мила, забавна, потому что она служит игрушкою для вас: даже иногда может казаться и сердитою, огорченною, несчастливой, но только ради шутки, для того чтобы заинтересовать вас новостью, разнообразием.
– Послушайте, Юлия Васильевна: это становится наконец скучно. Вы или объясните мне, в чем дело, или лучше прекратите нашу прогулку. Я вас ожидал вовсе не для того, чтобы видеть вас в дурном расположении духа. Вы знаете, что я люблю вас вовсе не такою, какою вижу вас теперь.
– Вы любите! – с горькой усмешкой проговорила Юлия Васильевна. – Как вы решаетесь повторять эти слова, когда я знаю, что вы находились, а может быть, и теперь еще находитесь в связи с одной женщиной…
Рыбинский засмеялся.
– Это было бы очень смешно и наивно, если б я стал уверять вас, что до тридцати слишком лет (Рыбинский не хотел сказать, что ему минуло сорок) я не знал женщин и вы были первая, с которою я сблизился.
– Но вы уверяли меня, что любите; вы клялись, что не любите ни одну женщину так, как меня.
– Да, это правда…
– Правда… Какая же правда, когда вы держите около себя другую женщину, которую любите!..
– Да про кого вы говорите? Растолкуйте мне, ради Бога!
– А, вы не знаете… А Параша?…
Рыбинский захохотал.
– Ну послушайте, Юлия, как вам не стыдно: к кому ты меня ревнуешь, с кем ставишь себя на одну доску?… С девкой, с горничной…
– Но ведь ты любил же ее?…
