Насилу-насилу Комков прохохотался и мог объяснить, в чем дело.
– Когда Кузьма Иваныч читал свои вирши, я взглянул нечаянно на Осташкова… и если бы вы видели, господа, какая у него была рожа… ха, ха, ха!.. Он не знал, что ему нужно делать при таком обстоятельстве: плакать ли, смеяться ли; посмотрит на всех – видит, что все слушают; и он уши наставит, слушает, а видно, что ничего не понимает… рожу старается сделать плаксивую… Ох, ох!.. И вспомнилось мне, как он только что вступал в свет, как мы у Неводова упрашивали его, чтобы он имений нас не лишил… и как Параша у тебя его прельщала, а потом плюху дала… Вспомнил все это, да как взгляну на него… Ну не могу видеть: смех так и одолевает… Ух, уморил!..
Комков вытер слезы на глазах.
– Что вспомнили! – проговорил Осташков.
– Да, Осташков, давно это было, а вот – вспомнилось… Помнишь, как ты хотел поцеловать Парашу, а она тебе дала туза… Помнишь?…
– Ну, что вспоминать старое… Яков Петрович… Помоложе был… неопытней, – отвечал Осташков, застыдившись.
– Что это за Параша? – спросила лесничиха с коварной улыбкой.
– Это девка у меня, которая отлично плясала по-цыгански.
– А теперь где же она?
– И теперь у меня.
– Я бы хотела посмотреть, как она пляшет. Можно заставить?
– Можно… Завтра во время спектакля она будет плясать…
– Пожалуйста… Ах как мне хочется видеть… Хорошо она пляшет?…
– Удивительно… когда воодушевится…
– А кто же этот Осташков? Он дворянин?…
– Да… однодворец…
– Что это значит?
– Дворянин без крестьян.
– Значит, он очень бедный…
– Совсем нищий…
– Чем же он живет?
– Работает, землю пашет… Да он-то прожил бы хорошо: он таскается от помещика к помещику, его кормят, одевают, денег дают… А вот семья его несчастная, так нуждается…
– А у него и семья есть?
– Большое семейство… кажется, пять или шесть человек… Ах, знаете что пришло мне в голову… У вас нет детей… возьмите у него дочь к себе на воспитание…
– Ах… что же… это чудесно… Я с радостью возьму, особенно если хорошенький ребенок… Ну вот если какой-нибудь больной или безобразный… уж не люблю… А здорового, хорошенького ребенка с радостью возьму…
– Непременно возьмите, – продолжал Рыбинский очень тихо и наклонился к лесничихе: – Это будет очень полезно для нас. Во-первых, придаст смысл нашим отношениям и даст нам возможность чаще видаться… Ребенок будет на моем содержании, но мне нельзя взять к себе в дом девочку: я холостой человек… у меня некому присмотреть… и потому я прошу вас заняться ее воспитанием… Вы понимаете?… Во-вторых: для нас очень может быть полезен сам этот дурак Осташков… Он, как отец, может часто бывать у вас… и через него, в случае надобности, вы безопасно можете передать ко мне все, что будет нужно… А главное, меня утешает то, что вы пристыдите всех этих наших уездных дур тем, что прежде всех их вызоветесь сделать доброе дело для одного из дворян нашего уезда… Так вы согласны?…
– Совершенно…
– Отлично… После обеда же и объявите Осташкову… Ну а потом ведь, если надоест ребенок, от него отделаться недолго: отдали в пансион – и дело с концом… Ну а это помните же: содержание ребенка на мой счет…
– Да это все равно… Об этом не стоит говорить…
– Само собою разумеется, это останется между нами: я не хочу оглашать таких пустяков… Но муж ваш на всякий случай должен знать об этом… Вы понимаете – на всякий случай…
– Ах, тонкий политик! – с улыбкой проговорила лесничиха.
– Я не люблю компрометировать женщину… и делать ее жертвою сплетен…
– А что, Параша будет плясать?…
– Непременно…
– Что, она хорошенькая?
– Была…
– Была?… А теперь? – И по лицу лесничихи опять скользнула лукавая улыбка.
– Теперь подурнела.
– Как бы мне хотелось ее видеть поскорее!
– Увидите.
– А сегодня нельзя?… Послушайте: велите ей быть моей горничной, пока я здесь, у вас…
– Что за фантазия… Однако мы так долго шепчемся, что обратим на себя общее внимание… Ваш благоверный уж, кажется, дуется…
Рыбинский мельком взглянул в ту сторону, где сидел лесничий, белокурый, еще молодой человек, но уже с истощенным, осунувшимся лицом и впалыми щеками. Воспаленные покрасневшие глаза и зарумянившийся нос его доказывали, что лесничий покутил-таки на своем веку. Он, действительно, смотрел на Рыбинского и жену, но полузакрытые глаза его выражали скорее усталость, нежели досаду или ревность.
– Ему просто спать хочется! – проговорила жена его в полголоса и с улыбкой.
Обед кончился. Рыбинский поднялся с своего места и с поклоном пожал руку лесничихи, благодаря ее, как хозяйку. Затем уже обратился к прочим дамам. Молодые люди, следуя примеру Рыбинского, с любезностями окружили временную хозяйку. Гости-тузы не хотели признать ее и, раскланявшись с хозяином, неловко отворачивались от жены лесничего и уходили прочь. Незнакомые с нею, особенно богатые дамы, окидывали ее гордым, презрительным взглядом и проходили мимо; но знакомые и принадлежавшие к тому уезду, которого Рыбинский был предводителем, не выдержали и, победивши внутреннее неудовольствие, с улыбками и приветствиями подавали руку ненавистной лесничихе; некоторые даже, не будучи знакомы, заговаривали и просили позволения познакомиться.
