– Послушайте, Юлия Васильевна, если вы раскаиваетесь, что любите меня, и сожалеете о вашем муже, то мы расстанемся сегодня же. Я не буду дорожить женщиной, которая не дорожит моею любовью… Я оставлю вас, несмотря на то что после этого случая я чувствую, что люблю вас еще более прежнего… И вы бы должны были понять, что я все-таки чувствовал некоторую привязанность к той женщине и принес ее в жертву вам. А вы начинаете говорить о вашем пьянице и дураке муже… Ну, подите к нему… Я вас не держу… Я найду многих и кроме вас, которые будут любить меня…
– Нет, нет, Paul, не сердись на меня… Я люблю тебя… Я боюсь только одного…
– Чего?
– Что ты бросишь и меня, как эту женщину…
– Я уж сказал тебе, что будущего я не знаю, никогда о нем не думаю и думать не хочу… Об этом нечего и говорить.
– Боюсь и еще одного…
– Еще чего?
– Ну, если ты ее убил… Ты ведь будешь убийца…
– Настоящая женщина!.. Тебя пугает слово… Но ведь я не хотел ее убить, и не мог же я позволить, чтобы она срамила и оскорбляла тебя… Но об этом тоже не стоит говорить, потому что она жива… И я оставил Осташкова для того, чтобы она не наложила на себя руку, когда опомнится… Вот это дело более возможное!.. А ты лучше позаботься о том, чтобы быть на бале веселой и спокойной… А теперь пора нам расстаться… Ты поди в свою комнату, а я пойду в сад…
Оставшись один, Осташков не смел даже и подойти к Параше, но забился в кусты неподалеку от нее так, чтобы его не было видно, и искоса стал посматривать на убитую, по его мнению, женщину. Но Рыбинский не ошибался: она не была убита, а только оглушена ударом, падением и обессилена бешенством. Чрез несколько минут она пришла в себя и, вряд ли не к большему еще страху Никеши, приподнялась на одну руку, осматриваясь во все стороны: лицо ее, бледное, осунувшееся, с багровым пятном на виске, глаза мутные, почти безумные, наводили на него ужас. Он сидел, не смея пошевелиться, боясь дохнуть. Осмотревшись кругом, Параша как будто вдруг вспомнила все, что с ней было: дотронулась рукой до багровой щеки, выплюнула изо рта кровь и вдруг завыла и заголосила страшным образом, бросилась на земно и начала биться и кататься по ней, рыдая и стона, как раненый, дикий зверь. Она рвала на себе волосы, била себя в грудь, царапала лицо и грызла землю… Наконец, выбившись из сил, снова затихла и, казалось, лишилась чувств. Потом вдруг она поднялась на ноги, с полным отчаянием во взоре и с сухими глазами, и, ломая руки, скорыми шагами пошла к пруду, как будто с намерением утопиться; но на самом берегу его она приостановилась, взглянула на небо, перекрестилась и вдруг заплакала обильными, но тихими слезами, и упала на траву в истерических конвульсиях. Никеша, который было уже совсем собирался бежать, чтобы объявить, что Параша бросилась в пруд, и приостановился только за тем, чтобы посмотреть – нельзя ли будет ему ее вытащить, теперь снова отложил свое намерение и стал ждать, что будет, не подходя близко к Параше. Она долго плакала, потом затихла, встала, опять перекрестилась и, махнувши с отчаянием рукою, уныло опустя голову, пошла тихими шагами к дому. Никеша издали следовал за ней. Она ни разу не оглянулась и не заметила его присутствия. С радостью побежал Никеша сказать Рыбинскому, что Параша жива и воротилась домой.
В назначенный час бал открылся и Кострицкая явилась на него, по обыкновению, бойкая и веселая, лишь с легкою бледностью в лице. Рыбинский открыл бал с нею. Проходя Польский, он сказал ей вполголоса:
– Успокойтесь, Парашка жива и в добром здоровье. А завтра ее не будет у меня в доме.
– Что же ты с нею сделаешь?
– Увидим.
– Но ведь у нее есть дети…
– Почему же я знаю, чьи это дети…
Рыбинский захохотал. Кострицкая тоже улыбнулась.
