– Твой это… Богом клянусь, что твоя дочь… Никого я не знала.
– Молчать… – закричал Рыбинский так грозно, что ребенок умолк, а Параша невольно наклонила голову, ожидая удара… Но удара не было.
Прошло несколько секунд молчания. Параша приподняла голову.
– Разбей меня, убей до смерти… только полюби по-прежнему хоть один часочек, хоть на минуточку… Сердце во мне все изныло…
– Слушай, Прасковья, если ты еще хоть слово одно скажешь, если не встанешь сейчас и не пойдешь плясать, я тебя сейчас же велю отвезти в дальнюю деревню и выдам замуж за мужика… Слышишь… Встань же сейчас и иди плясать…
– Да какая я плясунья… Посмотрите вы на меня…
– Набелись и нарумянься… А чтобы тебе было веселее, так я пришлю тебе вина… Выпей и приходи… Ну же, не выведи меня из терпения… Да плясать хорошенько, как прежде бывало…
Рыбинский вышел.
Последние слова его блеснули для Параши лучом надежды.
«Попробую плясать хорошенько, – думала она. – Он любил меня за то, что я хорошо плясала… Может быть, и теперь…»
И вдруг Параша как будто ожила: слезы ее высохли, глаза загорелись. Она быстро встала, хотя и дрожала всем телом, подошла к зеркалу и дрожащими руками начала причесывать свои, все еще прекрасные волосы. В это время человек принес ей стакан вина. Она залпом, с жадностью его выпила. Вино мгновенно ее оживило и ободрило: горе и тоска как будто замерли в сердце, лишь что-то такое дрожало внутри, позывая ее к истерическому смеху.
– Скажи барину, что я сейчас иду, да пошли ко мне Палашку, чтобы помогла мне одеться поскорее, – сказала она слуге, почти весело и повелительно.
«Али опять в барыни норовишь», – подумал он, молча выслушивая ее приказания.
Параша живо одевалась и скоро была готова. Она нарядилась точно так, как бывало являлась свеженькая, юная и улыбающаяся, восхищать и доводить до бешеного восторга и Рыбинского и гостей его: руки и плечи ее были обнажены по-прежнему, черные длинные косы, как и прежде, ниспадали на красный платок, перекинутый через одно плечо, и ярко обозначались на нем своими роскошными прядями, и платье было такое же и даже больше против прежнего оставляло открытыми и плечи и грудь; но сама Параша была уже не прежняя: от нее не веяло уже обаянием молодой, цветущей жизни, улыбка ее не дышала беззаботной веселостью юности, взгляд ее уже не говорил о внутреннем счастье, о полном самодовольстве беспечной неосознанной жизни, и развившийся стан ее не был уже так гибок и эластичен, как прежде. Но она все еще была хороша красотою другого рода. Ее лицо получило больше смысла и определенности, ее черные глаза, окруженные легкой тенью – след годов, любви и горя, – были выразительны и горели жгучим огнем знойной страсти, горячий румянец на похудевших щеках, полная грудь и округленный роскошный стан дышал сладострастьем. Синяк на виске был ловко прикрыт волосами и низко опущенные для этого на щеку волосы придали лицу особенную резкость и выразительность.
«Может быть, и полюбит опять!» – думала Параша, смотря на себя в зеркало.
Появление ее в зале было встречено шумными кликами несколько опьяневших уже гостей. Все окружили ее одни с вопросами, другие с приветствиями, иные подошли только для того, чтобы поближе рассмотреть хваленую плясунью. Никто не стеснялся вслух высказывать о ней свое мнение, только одни выражали свой образ мыслей по-французски, другие по-русски. Большинство голосов было в пользу красоты Параши: не многие открывали в ней признаки увядания. Впрочем, Рыбинский поспешил прекратить этот осмотр: он боялся как бы не был открыт знак, наложенный на нее его мощной десницей. Он налил стакан шампанского и из своих рук подал его Параше. Она взглянула на него взглядом, полным беспредельной любви и благодарности, и выпила шампанское. Рыбинский просил гостей садиться и приказал начинать песню, под которую Параша должна была плясать.
