Авросимов и переживал это все, шагая рядом с героем, да так переживал, что и Амалия Петровна выскочила из мыслей, и военный министр не представлялся, и прохожих словно и не было вокруг, и позабылся флигель вожделенный...
Как вдруг Аркадий Иванович подступил с вопросом:
- А что, господин Ваня, близко ли нам идти? Не видать ли уж огонька обетованной земли?
- Я вас приведу, приведу, - сказал наш герой в нетерпении, ощущая, как шевелится на груди холодный пистолет. - Вы рассказывайте.
Аркадий Иванович вздохнул, засмеялся:
- Интересует вас это?.. А может, я вру вам все? Вот такой болтун несусветный вам попался, а вы и верите, а?
Тут наш герой заметил, что вечер опустился. Идти до флигеля было еще порядочно, и можно было послушать рассказчика вволю.
- И зачем я вам все это рассказываю? - проговорил Аркадий Иванович. Теперь полковник мой схвачен, роковая опасность миновала. Другие, стало быть, спохватились... Государь - новый, молодой... Эх, господин Ваня, вздор это все.
- Нет, не вздор, - вдруг несколько даже наставительно сказал Авросимов. Отчего же вздор, когда - истина? Зачем вам врать? Я же вижу, как вы с волнением рассказываете...
- Ну ладно, - сказал капитан миролюбиво, - только уж вы следите, не пропускайте ничего, хотя я не знаю, зачем я вам все это рассказываю... А может, так прогуляемся, помолчим? Не утомил ли я вас? - Но так как Авросимов ничего на это не ответил, а лицо его выражало нетерпение со всей свойственной его возрасту непосредственностью и открытостью, Аркадий Иванович продолжил свой рассказ: - Представьте себе, господин Ваня, каково человеку, который цену себе знает, которому пальца в рот не клади, а тут холодные глаза, в голосе железо и противу вас - стена? Ну что вы будете делать? Решение мое смириться было горьким, я человек гордый. И вот однажды летом, мы тогда всем полком лагерь держали, пошел я к моему полковнику поздним вечером, в неурочное время, дабы испросить у него разрешения отправить в гошпиталь унтера моего, внезапно занемогшего. А надо вам знать, господин Ваня, хотя к полковнику была от полка симпатия, дистанция меж им и нами, офицерами, держалась непреложно. Куда там! И не вздумайте в неурочное время беспокоить. Беда. А я иду. В окне - свет. На шторках тени. Песен не поют, не слышно, но, думаю, веселье идет тихим чередом... В нашей жизни лагерной без этого разве можно? И не бражничанье меня насторожило впоследствии, нет... Впрочем, это вы сами поймете... И тут, господин Ваня, с темного крыльца скатывается прямо на меня белая фигура и словно привидение, как кикимора лесная, раскачивается передо мной и спрашивает:
- Как прикажете доложить?
А это, значит, лопоухий пес Савенко, денщик моего полковника, скотина, мордастый такой и наглый.
- Пошел вон!
Будто он меня не знает! И ведь если бы я, скажем, был князь или генерал, он бы в ногах моих валялся, а мне, значит, теперь надо и через это перешагнуть? И это проглотить? Я не намерен...
Речь Аркадия Ивановича постепенно приобретала плавность, словно он уже который раз повторяет свою историю, тем самым вырабатывая манеру повествования в духе известного господина Бестужева-Марлинского, тоже, кстати, замешанного в бунте, но пока не успевшего потерять для читающей публики своего обаяния.
- Но не успел я всего этого для себя осознать, - продолжал капитан, - как сам полковник появился на крыльце. Белая рубаха его с широким воротником была видна хорошо. За шторкой чья-то кучерявая голова застыла неподвижно. Что-то здесь неладное происходит, подумал я, и какая-то во всем этом тайна... Тут я шагнул ему навстречу.
- А, это вы, - сказал полковник, но с крыльца не сошел.
- Господин полковник, дело чрезвычайной важности побудило меня беспокоить вас в неурочное время...
- Господин капитан, - сказал он сухо, - я уже имел честь предупреждать, что по вечерам...
- Господин полковник, унтер Дергач тяжело занемог и криком своим переполошил лагерь...
- Я не люблю дважды говорить об одном и том же, господин капитан.
- Если он к утру кончится...
- Господин капитан, не принуждайте меня к крайним мерам.
И тут его белая рубаха качнулась и растаяла в дверях. Кучерявая голова на шторках зашевелилась снова, а из хаты появился лопоухий Савенко и сел на ступеньку.
Что было делать? Я повернулся и, подавляя в себе гнев, отправился восвояси, но стоило мне сделать несколько шагов, как я услыхал за спиною скрип и, оглянувшись, увидал, что Савенко, крадучись, сошел со ступенек.
