- Да вам же показалось, что вы любите. Это ночью возьми и покажись. Вы дитя совсем. Да она же простая девка, да к тому же немолодая, да она старая просто... Это друг наш Браницкий толстый такой, ты его помнишь, это он придумал для шалости, а вы возьми и поверь. Какое безумство в вас! Да вы ступайте, ступайте, в лицо ее взгляните. Я вас представлял себе дитем, но уж не таким, сударь. Вы ступайте, ступайте, полюбуйтесь на свою избранницу... Да у нее и зубов-то половины не хватает... Ступайте...
- Жалкие, ничтожные люди! - воскликнул наш герой с негодованием. - Да это вы взгляните на нее, вы все, которые ее осуждаете!
Крупников в сердцах махнул рукой, но, видимо, желание помочь нашему герою все-таки взяло верх, и он, погасив обиду, сказал: - Ваня, да что же это с вами? Вы человек благородный. Вас прекрасные партии ожидают... Вы лучше велите ей домой отправляться, а то не миновать ей конюшни... Слышите?
Люди, толпившиеся в сенях, разошлись постепенно кто куда. Испуганный человек выбрался из чулана и упрямо полез на второй этаж. Авросимов его даже не заметил.
"Какие такие партии? - подумал он. - Мне она нужна, да и только. И конюшни я не допущу, вот крест святой... Я этого Браницкого к стеночке-то припру..."
- Вы намекаете, сударь, на то, что она не принадлежит мне? - спросил он у Крупникова. - Да что за печаль? Я выкуплю ее. А за конюшню Бог накажет.
- Ваня, - сказал поручик с сожалением, но твердо, - образумьтесь. Что это тебе приспичило? Грязная девка, чужая, дворовая. Да я раз с ней оскоромился, ей-богу, будучи невменяемым, и все они такие же... Черт вас возьми, да что это с тобой?! Ты только представь себе: у вас же ничего общего... Вы, сударь, просто безумец... Ты безумец, Ваня. Да ты к ней трезвый и не прикоснешься...
"Сейчас подымусь наверх, - подумал упрямо наш герой, - дверь затворю, ее раздену, сам разденусь, ляжем с ней и будем так весь день лежать в объятиях, ну их всех к черту..."
- Ну платок ей подарите от щедрости своей или сережки бирюзовые, - сказал Крупников издалека. - Времена нынче не те, чтобы обществу вызов делать.
Тут Авросимов очнулся от своих видений и спросил:
- А отчего, господин поручик, вам, гренадерам, надлежит, как вы изволили высказаться, обо всем знать?
- А может, я не гренадер, - засмеялся Крупников, показывая из-под черных усов большие яркие свои зубы.
- Как то есть?
- А вот и Милодорочка, - сказал Крупников.
Авросимов оглянулся. По лестнице спускалась Милодора в сопровождении того самого гостиничного человека.
В первую минуту наш герой намеревался было броситься к ней, но что-то заставило его сдержаться, затем он оглядел ее всю с ног до головы и ужаснулся своему выбору. Голова у него закружилась в отчаянии. Он перевел просительный взгляд на Крупникова, но тот смотрел в сторону, словно ничего и не происходило.
Тем временем Милодора, не замечая никого из присутствующих, вышла, и дверь за ней захлопнулась. После нескольких минут молчания поручик сказал Авросимову: - Надеюсь, вы хоть дали ей денег на извозчика? Нехорошо ей в таком виде шествовать через город...
Слова эти больно стегнули нашего героя. Он опрометью кинулся из гостиницы, но, сколько ни вглядывался в пустынный проспект, Милодоры нигде не было. Так он постоял некоторое время и, удрученный, воротился обратно, но и Крупникова не застал. Человек сказал Авросимову, что господин поручик заторопился по делам и велели извиниться перед молодым барином.
Авросимов шагнул вон, так и позабыв свой добротный столичный галстук в злополучном гостиничном номере. А был он воистину злополучен, ведь надо же было в нем возгореться и в нем же угаснуть высоким чувствам, хотя угаснуть они могли и в будущем - какие против того гарантии? Лично у меня, с моим-то опытом, милостивый государь, таковых гарантий ну просто нет, да и всё тут, так, какие-то крохи, самая ничтожная малость...
Привычно вошел наш герой в ворота крепости и направился по утоптанной дороге через двор к комендантскому дому. В те поры двор крепости представлял собой любопытнейшее зрелище, ибо вы могли наблюдать множество всякого народа, особенно женщин благородного вида, медленно прохаживающихся из конца в конец или стоящих в скорбных позах. Все они были родственниками схваченных мятежников и иногда вот так по целым дням топтались на морозе, чтобы или челобитную изловчиться вручить какому-нибудь важному лицу, или, что было еще важнее, встретиться с самим узником - братом своим, отцом ли, супругом ли, которого проводят медленным печальным шагом под повязкою в комендантский дом на следствие, и перекинуться парой-другою слов, если конвой окажется великодушен.
