"...Все говорили, что Революция не может начаться при жизни Государя... и что надобно или смерти его дождаться, или решиться оную ускорить... Но справедливость требует также и то сказать, что ни один член из всех теперешних мне известных не вызывался сие исполнить, а напротив того, каждый в свое время говорил, что хотя сие Действие может статься и будет необходимо, но что он не примет исполнение онаго на себя, а каждый думал, что найдется другой для сего".
- Отчего же так? - словно спросил кто-то с насмешкою.
Но кто спросил, было не понять. Рыжий писарь стоял ни жив ни мертв, боясь пошевельнуться, небеса были далече, за толщей сводчатых потолков.
Павел Иванович закусил губу и быстро повел перо по черному листу, не обращая внимания на Авросимова.
"...Большая разница между понятием о необходимости поступка и решимостью оный совершить. Разсудок может говорить, что для успеха такого-то предприятия нужна смерть такая-то, но еще весьма далеко от сего умозаключения до самаго покушения на жизнь. Человек не скоро доходит до таковаго состояния или расположения Духа, чтобы на смертоубийство решиться, во всем соблюдается в природе постепенность. Дабы способным сделаться на смертоубийство, тому должны предшествовать не мнения, но Деяния, из всех же членов теперешняго Союза Благоденствия ни один, сколько мне известно, ни в каких отношениях не оказывал злобных качеств и злостных поступков или пороков. Посему и твердо полагаю я, что ежели бы Государь Император Александр Павлович жил еще долго, то при всех успехах Союза революция не началась бы прежде естественной его смерти, которую бы никто не ускорил, несмотря на то, что все бы находили сие ускорение может быть полезным для успеха Общества Сию мысль объясняю я при полной уверенности в совершенной ея справедливости."
Он поставил точку, удовлетворенно вздохнул, и ощутил на плече худенькую руку Евгения Оболенского, и услыхал его голос:
- Я вижу, как вы обольщаетесь, но мне, черт возьми, хочется вам верить. Приятно чувствовать себя сильным, вы не находите?.. Хотя я не говорю вам "да", учтите, не говорю, дайте срок, мне по сердцу ваша неукротимость, но я не знаю, то есть о себе я не знаю; это, наверное, справедливо, но я не знаю...
- А вы не боитесь, что именно нерешительность сыграет с вами однажды злую шутку? - спросил Пестель холодно.
- Не знаю, - сказал Оболенский и исчез, и голоса потухли.
Павел Иванович простился с ними с умилением и болью и снова протянул Авросимову исписанные листы, теперь уже с поправкой.
- Извольте...
- Завтра, на рассвете, - сказал Авросимов шепотом, - повезут подпоручика Заикина бумаги ваши искать.
Пестель стоял, опустив голову. Желтый прусачок мирно спал в складке его халата. Масло в светильнике еле слышно шипело.
- Я думал, вы меня ненавидите. - удивленно сказал Павел Иванович и улыбнулся.
Авросимов шагнул было к двери, но резко оборотился.
- Я жалею об вас! - вдруг крикнул он. - Жалею! Жалею! - и распахнул проклятую дверь.
Но это был не крик, а тоскливая мысль, забушевавшая в нем на мгновение.
Дверь захлопнулась со скрежетом. Пламя светильника вздрогнуло. Золотой клинок, изящно искривленный, заколебался в воображении Павла Ивановича, тускло сверкнув, напомнив недавнюю юность. Он виделся недолго и исчез, словно короткая усмешка фортуны, знаменующая ненадежность любви в этом мире.
"Хотя, - подумал узник, - страдание тоже не вечно", - и поежился.
Я, милостивый государь, позволю себе высказать вам свою мысль, которая давно во мне утвердилась, но которая, когда возникла, волосья мои подняла дыбом.
"Что же это такое? - рассуждал я по секрету. - Полковник Пестель призывал своих сообщников так все переворотить, чтобы рабство сломать и многим русским людям дать жить по-людски, а не по-скотски. Прав был Пестель или нет? Злодей он или пророк? Вот оно самое главное-то и следует. Ежели он не был прав, зачем же наш нонешний государь, я вас спрашиваю, дал народу волю? Стало быть, Пестель был прав? Ах милостивый государь, а ежели он прав был, ежели прав был, за что же его так позорно казнили?!"
