Капустная полоска никак не хотела отрываться от стены и даже желтому скрюченному пальцу плац-майора не поддавалась долгое время, как вдруг оторвалась и плавно так, словно засохший лепесток розы, опустилась на каменный пол.
- Готов, - снова шепотом удовлетворенно сказал Подушкин и вытер палец о штаны. - Всё на мне в этом доме, сударь, - И сильнее запахло водкой. - А теперь пожалуйте сюда.
Стража замерла поодаль. Ключ в замке прогремел. Щеколда ужасно заскрипела.
- Я, сударь, здесь погожу, а вы не сознавайтесь обо мне, а то требовать начнут-с, то да се, не дай Бог... Ступайте...
И он растворил дверь камеры и слегка подтолкнул нашего героя.
Теперь наш герой стоял перед распахнутой дверью, за которой ему показались мрак и отсутствие жизни.
Теперь за ним, за его спиною, был уже один мир, в котором шепотом переговаривались тюремщики, впереди - другой, где горел масляный светильник.
Там, в неясном, желтоватом зареве грустного этого приспособления, расплывалась над столом согбенная фигура.
Авросимов-то вошел быстро, но ему самому показалось, что прошло долгое время, и дверь захлопнулась, как только он вошел, но скрежет еще долго висел в воздухе.
Перед нашим героем сидел полковник-злодей и словно читал, однако книги перед ним не было и бумаги никакой - тоже.
В одно мгновение тысячи мыслей вихрем пронеслись в голове Авросимова, одна пронзительнее другой. Вот он сидит в своем последнем дому, страшный человек с маленькими глазами, который решился потягаться с государем. Но с государем тягаться невозможно, ибо, едва об этом шевельнется мысль, как тотчас Павел Бутурлин, и их сиятельство граф, и плац-майор Подушкин, и он сам, Авросимов, накинутся, свяжут и потребуют ответа. Разве он не знал об этом? Куда ж он шел? Чего же добивался? На что надеялся гордец, возомнивший о себе Бог знает что? Друзья от него отворотились, их сиятельство его боится, а раз боится, стало быть, сотрет. Авросимову он душу возмутил, и только крепостные казематы еще источают для него свое сырое тепло, балуют его и коварно покоят в своих стенах. Зачем же?!
Как он шагнул вперед, наклонив голову, словно рассвирепевший бык - на красное, он и не помнил. Это была свирепость от горя и испуга, и боль клокотала в этом неопытном теле, когда он взмахнул рукой, так что железная кружка отскочила прочь, как безумная, и затарахтела по каменному полу в тишине.
Можно было подумать, что наш герой сейчас обрушится на пленника и задавит, но тарахтение злополучной кружки вдруг отрезвило его, и он замер.
Павел Иванович глядел на него вполоборота. Вдруг он легче тени скользнул с табурета, поднял кружку, подал ее нашему герою, а сам покорно воротился на свое прежнее место.
Ах, как бы вам, милостивый государь, увидеть это! Увидеть, как злодей, имеющий даже сходство с французским узурпатором, сгибался над тюремной кружкой и подносил ее как бы даже с поклоном нашему герою, оцепеневшему в своей нежданной роли. Ах, он всего мог ожидать: и молчания, и гнева, и презрения, ну, наконец, пинка сапогом по кружке, ну, скажем, полковник мог ведь наклониться с достоинством и поставить кружку на стол или там Бог знает чего еще... Но чтобы вот так!..
Теперь, после всего этого, Авросимов и не знал, что ему делать: то ли сказать что, то ли молча подать бумаги.
"Зачем же в ноги-то кидаться! - воскликнул он в душе. - Уж взялся, так держись. - И снова резкая боль его пронзила: - А что я-то могу?"
Пестель увидел обращенные к нему глаза Авросимова, в которых бушевали огоньки лампадки пополам со страданием.
- Господин полковник, - сказал Авросимов, - извольте принять опросные листы.
Павел Иванович с тою же поспешностью, что и прежде, выхватил папку с бумагами из рук нашего героя и зашуршал листами, поднося их совсем близко к пламени светильника.
Авросимову показался он еще ниже, чем в Комитете, да и нанковый халат был ему не по плечу, и нелепая эта фигура вызывала больше сожаления, нежели гнева.
Тут наш герой вспомнил рассказы Майбороды и попытался представить себе полковника прежним, то есть в мундире, в лосинах, с холодным взглядом и с дерзостью в мыслях.
Павел Иванович читал опросные пункты, шевеля губами. Веселое племя рыжих прусаков взапуски носилось по столу. Авросимов смахнул одного на пол.
- Покоя от них нет, - пожаловался Пестель. - Есть смирные, так тех не видно, а этим что ни делай, ничего не помогает.
- Надо бы плац-майору сказать, - посоветовал Авросимов.
Павел Иванович усмехнулся.
- Разве это в его власти? Над прусаками он бессилен.
"Кабы я был на его месте, - подумал наш герой, - я бы не упорствовал, не гордился бы, я бы государю в ноги упал".
Авросимов явственно увидел себя самого, одетого в полковничий мундир, и как он валится в ноги царю: "Помилуйте, ваше величество!" Но царь глядит на него с недоверием, поджав губы.
Пестель протянул нашему герою ранее заполненные листы.
- Извольте.
И вдруг что-то, видимо, показалось ему в глазах Авросимова, что-то привиделось. Он выхватил их обратно, торопливо перелистал, склонившись к светильнику, и нашел, и принялся перечитывать.
