Что было ответить ему? Ах, стон твой напрасен, напрасен, ибо ты пока еще вольная птица и крылья твои не связаны, не перебиты.
- Это вы? - удивился Заикин, различив в темноте неясную фигуру нашего героя. - Что вам угодно, сударь? Вы следите за мной совсем уже бессовестно...
На это наш герой не смог ничего возразить. Он молча прошел к креслу и уселся.
- Вы пользуетесь тем, что я пленник и не могу проучить вас, - продолжал меж тем Заикин, но в голосе его было уже недоумение и даже сочувствие, ибо лицо нашего героя, освещенное луной, являло такую скорбь, такое нечеловеческое страдание, что у всякого порядочного и не лишенного чувств человека сердце не могло не дрогнуть.
А бедный подпоручик, как вы, вероятно, успели уже заметить, как раз относился к категории людей порядочных и добросердечных, а посему, превозмогая собственные несчастья, он подсел к Авросимову, чтобы поинтересоваться, что же с ним приключилось, а может быть, и облегчить страдания.
- Сударь, - произнес наконец наш герой, - не корите меня понапрасну. Я действительно в полном расстройстве, и мне нужно было увидеть хоть одну живую душу. Клянусь вам, что я случайно обнаружил эту дверь и, услыхав, что вы не спите, пришел к вам. Но не с просьбой о помощи рискнул я совершить сей шаг; никто помочь мне не в силах, но, зная, что вам и самому крайне тяжело, я питаю надежду хоть в малой мере облегчить ваши страдания.
Подпоручик выслушал это признание с крайним удивлением, но произнесено оно было с такой искренностью, обстановка была так невероятна, что не поверить ему было нельзя.
"Дуняша, чем доказать благородство свое?.."
- Сударь, - продолжал Авросимов, - перед самым отъездом сюда я имел случай встретиться с Павлом Ивановичем, - при этих словах подпоручик стремительно прикрыл лицо руками. - Не буду клясться вам, что я разделяю ваши взгляды, сударь, даже больше того, скажу вам, что полковника Пестеля я с первых дней невзлюбил как злодея, а нынче хоть и нет у меня к нему ненависти, но продолжаю его считать виновником наших с вами бед и несчастий...
- Вы заблуждаетесь, - глухо произнес подпоручик из-под ладоней. - Сейчас легко обвинять человека, который ни о чем другом и не думал, как о благе человечества... Но продолжайте, сударь, я слушаю вас.
- Я видел, как он поник головою при упоминании о своей рукописи, - с тоскою прошептал Авросимов. - Ведь ежели ее найдут и его мысли о цареубийстве подтвердятся, головы ему не сносить.
Тут произошло нечто чудесное: подпоручик вдруг словно принял целительных капель, словно окунулся в живую воду и вышел из нее обновленным и бодрым. Освещенное луной лицо его было прекрасно, большие глаза сверкали.
- Послушайте, - сказал он вдохновенно, - да вы чушь говорите! Пестель страдал от несовершенств общества так же, как и мы все, как и вы... Да уж вы позвольте мне всю правду вам говорить... Только вы этого не осознаете, а он осознал. При чем цареубийство, сударь? Россия отстала от Европы на пятьдесят лет, она от этого несчастна, и это не Пестелем придумано. Да при чем тут цареубийство?! Теперь, ежели все это свершилось бы, графу Татищеву многого пришлось бы лишиться, и генералу Чернышеву, и великому князю, и всему следственному Комитету, и всем губернаторам, сударь, и сенату, всем, всем... А уж о государе и говорить нечего. Вы понимаете? Им всем, всем, вы понимаете? Так как же им не безумствовать? Ведь что могло случиться! А цареубийство в Русской Правде и не поминается...
- А хорошо ли это? - воскликнул наш герой. - Обществу угрожать?
- Неправда, - сказал подпоручик, снова погасая, - сие неправда и неправда. Теперь легко возводить напраслину на пленного...
- Так ведь друзья на него показывали!
- Неправда, неправда, - забубнил подпоручик. - Какая ложь! Теперь легко всё вывернуть, переиначить. Да это неправда всё...
- Как же неправда, когда все об том знают?
- Неправда, неправда... Ах, не были вы в моем положении!
- Я жалею вас, верьте мне! - крикнул шепотом Авросимов. - Я обещаю, что в Петербурге помогу вам с Настенькой свидеться... Хотите? Я могу все ваши слова в протоколы с пользой для вас писать, с участьем... Мне вас жалко, жалко, жалко вас!
Подпоручик словно боролся с безумством: руки его дрожали, и он никак не мог застегнуть ворот помятого своего мундира, а застегнув, принимался расстегивать, а потом - снова, и слезы лились по бледному его лицу.
Наконец мальчик этот несчастный переборол себя: то ли застегнул пуговицу, то ли расстегнул, уж и не знаю, но он сел на кровать и затих.
И тут в тишине ночной, как песня издалека, возникли едва слышные шаги, вкрадчивые и нежные. Наш герой прислушался: шаги доносились из коридора. Затем смолкли. Авросимов будто увидел, как она идет в белой домотканой рубахе, крадучись, по коридору после отчаянной своей любви, и истерзанные губы ее кривятся в плаче ли, в бессильной ли улыбке, и два зубочка склонились один к другому, дразня, а для чего - неизвестно. Видимо, она прислонилась на мгновение к стене Но вот пошла. Старый паркет выдавал: скрип-скрип...
