Голова моя закружилась, когда я услыхал сей жестокий приговор. Зеленые леса пожелтели. Моря, сударь, высохли. Пустыня окружала меня, выжженная пустыня, и в центре ее возвышался злой гений с холодным взором.
- Стало быть, - пробормотал я, - пушкам надлежит стрелять, а крови литься?
Он снова усмехнулся:
- Когда бы можно было без того, я первый сложил бы оружие и надел бы хитон и сандалии.
- Но благоденствие!.. - воскликнул я.
- Не говорите громких фраз, - оборвал он сурово. - Желание добра - точная наука.
- Какое же добро на крови-то? - ужаснулся я.
- Лучше добро на крови, чем кровь без добра, - отрубил он.
"Что же это должно означать? - подумал я с отчаянием. - Или не правы мои старшие товарищи? Нет, это невозможно. А он, неумолимый и точный, как машина, ежели он не прав, чего ж они тогда боятся и любят его?"
Разве я мог тогда ответить на все эти вопросы?
Обетованная земля моя оскудела, кровь, и пепел, и хрип бесчинствовали на ней. "Остановись! - твердил я самому себе. - Это умопомрачение!.." Но остановиться я уже не мог. Вот как. Нынче же разве это есть отречение? От чего ж мне, господин Авросимов, отрекаться, коли сие и не мое вовсе, а чужое?..
Еще один слабый друг с поспешной радостью заторопился прочь, не боясь осуждения, ибо осуждать было некому.
- Стало быть, не от мыслей, а от него отрекаетесь, - с грустью промолвил Авросимов, жалея все-таки подпоручика.
- Нет, - покачал головой Заикин, - от него - нет. Я не способен на бесчестье. Я же говорю вам, что это грех был не верить ему.
За дверью глухо переговаривались жандармы. И снова нашему герою показалось, что это он, Авросимов, не сделавший никому никакого зла, и есть узник, что будто вот они вдвоем с подпоручиком привезены сюда под конвоем и связаны общею судьбою и что подпоручик уже сломлен, а Авросимову только еще пришел черед. Сейчас явится ротмистр, потерявший свое очарование, суетливый, как распоследний писарь, вернется, и произойдет нечто, отчего придется нашему герою валяться в ногах и отрекаться. Бледного и печального повезут его в Петербург, и там, в крепости, поведет его плац-майор Подушкин погибнуть в каменном мешке.
Тем временем уже ощутимо вставал февральский рассвет. Внизу ругались ямщики. Скрипел колодезный ворот. Запах печеного хлеба струился по дому. Подпоручик погрузился в кошмары на своей лавке и хрипел, и вскрикивал, и метался.
Авросимов погасил свечу, и светелка, едва тронутая серой дымкой, окружила его и погребла, словно крепостной каземат; где-то сейчас, наскоро перекусив, летел равнодушный фельдъегерь к Петербургу; где-то ротмистр вился вокруг Фединьки Заикина, чем-то его соблазняя, а может, напротив, - пугая; где-то Милодорочка в чужом дому просыпалась после любовных утех; где-то Пестель стряхивал со столика утреннего прусачка, не ведая о своей судьбе, но внутренне содрогаясь.
Авросимов выглянул в оконце. До земли было недалеко. Можно вполне, повиснув на руках, соскочить, и вон - лес темнеет... Ах, Господи, как хорошо на воле!
В этот самый момент на двери щелкнула задвижка. Страшная мысль ударила в голову нашему герою, он кинулся к двери и толкнул ее плечом, со всего маху. Она не поддалась. Подпоручик закричал во сне что-то несуразное... Тут страх еще более завладел Авросимовым, и вспомнились глаза ротмистра, как он спрашивает: "И чего вас со мной послали?..."
- Отвори, дьявол! - крикнул Авросимов и загрохотал в дверь кулаками. Никто не отзывался. - Отвори, убью!..
- Вы на себя потяните, - сказал за спиною подпоручик.
Авросимов, как безумный, рванул дверь и вылетел в коридор. Жандармов не было. Он сбежал вниз, через сени, - на улицу, пробежал шагов двадцать и остановился.
"Господи, - подумал он, тяжело дыша. - Как хорошо на воле-то! Да пусть они разорвутся все и провалятся со всеми своими бурями и завистью! Да пусть они сами чего хотят и как хотят! Пусть расплачиваются сами и отрекаются, да... и пусть расплачиваются!.."
Но постепенно свежее утро сделало свое дело, и сердце нашего героя забилось ровнее. Возвращаться в светелку не хотелось, да и сон отлетел прочь. Тогда он пошел по утреннему Брацлавлю, так, куда глаза глядят. Господи, как хорошо на воле-то!
Представьте себе, все мысли улетучились из его головы, и февральский ветерок гулял в ней, и детская улыбка дрожала на раскрытых устах.
Прошло довольно много времени, как его догнал унтер Кузьмин и, не глядя в глаза, отрапортовал, задыхаясь в казенном тулупе:
- Ваше благородие, извольте вертаться. Господин ротмистр кличут.
- Ротмистр? - удивился Авросимов, возвращаясь на землю, где по-прежнему были дома, снег и заботы.
В светелке было тихо. На столе в миске румянились горячие пироги. Подпоручик крепко спал. Слепцов сидел у окна в раздумье. Он подмигнул Авросимову, словно приятелю, и улыбнулся.
- Наше с вами дело, господин Авросимов, в полном порядке. Я мальчика уговорил. Нынче ночью выроем и поскачем. Теперь у нас с вами все хорошо... Ух, я-то было перепугался!
".. Дуняша, оскорбитель твой вот он - рядом. Скажи, что делать с ним?.."
