В эту минуту раздался далекий сигнал горна, затем он прозвучал ближе — это была хитрая уловка, к которой прибегнул один из жителей разграбленного городка, чтобы напугать федералистов приближением правительственных войск. Грабители наутек бросились из городка, не успев предать его огню.
Городок был спасен от бесчинствующей солдатни, но жизнь Мануэлито была загублена. Сердце его разрывалось на части при виде поруганной матери.
В тот же день Мануэла нашла своего сына в конюшне — он повесился на стропилах.
Обычное ранчо в саваннах под Гуарико, рядом пальмовая роща. Стоит засуха, и на раскаленном небосклоне то и дело вспыхивают и дрожат миражи. Вдалеке показалось облако пыли.
— Глянь, мама, — говорит с порога ранчо мальчуган лет тринадцати. — Похоже, что сюда кто-то идет.
Мать мальчугана выглядывает в приоткрытую дверь. Это еще довольно молодая женщина, но лицо ее высохло и почернело от палящих солнечных лучей. Она всматривается в клубы пыли и бормочет:
— Да, это идут солдаты.
— Наверно, правительственные? — спрашивает мальчуган.
Женщина, вглядевшись, отвечает:
— Нет, это федералисты. И, кажется, если не ошибаюсь, это люди моего свояка Рамона Ноласко.
— Хорошо, хоть свои, — бормочет мальчик.
— То, что у нас осталось, могло бы достаться и врагам. Дохляк поросенок да старый осел.
— И связка сушеной юкки, — дополняет сын.
Мать и сын, застыв на пороге, молча ждут, что принесет им пыльная туча на дороге. Солнце палит нестерпимо, немолчно стрекочут цикады.
И верно, это идут федералисты, и возглавляет их свояк женщины Рамон Ноласко.
— Доброго здоровья, кума, — спешиваясь, здоровается федералист.
— Доброго здоровья, кум, — отвечает женщина.
Мальчик подходит к федералисту и, опустившись перед ним на колени, просит:
— Благослови меня, крестный!
— Да благословит тебя господь, сынок!
И, обернувшись к женщине, спрашивает:
— Чем нас угостишь, кума?
— Водой, кум. И то скажи спасибо, а то колодец почти весь высох.
— Слышите, ребята? — обращается Рамон Ноласко к отряду. — Попейте воды, а что до прочего — об том господь позаботится в другом месте. Идите к колодцу, а я пока потолкую с кумой Хустой.
И, усевшись на предложенный крестьянкой стул, продолжал:
— Мы идем скорым маршем, чтоб соединиться с отрядом, который ведет бой под Калабосо.
— А откуда вы идете?
— От самого Валье-де-ла-Паскуа.
— А вы не встречали там войска генерала Сотильо?
— Нет, он теперь в льяносах Чамариапы и идет сражаться к Арагуа-де-Барселона, где у готов скопились большие силы.
— У него служат два моих сыночка. Живы ли они еще, сердешные?
— Не беспокойся, кума. Господь бог на нашей стороне, на стороне борцов за народное дело.
— Так все говорят, а вот еще никто ни разу не поинтересовался, как я живу.
— Да, плохо, видно, кума.
— А вы сами представьте себе, кум. Муж погиб на войне, двух старших сыновей постигла та же участь, а я тут вот маюсь одна с вашим крестником да с внучкой-сироткой, что осталась после тетки Асунсьон, да будет ей пухом земля. Девчонка небось сейчас пошла искать дикие сливы — уж больно голод мучит.
Повстанец повернулся к мальчику, который внимательно разглядывал саблю, лежавшую на табурете, и сказал:
— А крестник мой уж совсем большой парень, он вам и помогать может, кума.
— Охоты у него хоть отбавляй, да вот все война… И когда она кончится?..
— Это еще не скоро. Сейчас пока и думать об этом нечего. Победа в конце концов будет за нами, потому как правое дело всегда побеждает, но враг пока еще силен. Не убей у нас генерала Самору, мы бы уж давно были бы в Каракасе. Но, как говорится, всегда на бога надейся, а сам не плошай.
Мальчик пристально разглядывал саблю, вынув ее из кожаных ножен. Он трогал пальцем острое жало клинка и с восхищением вертел его в руках, разыскивая на блестящей поверхности следы засохшей вражеской крови. В восхищении мальчика не было ни грана мстительного чувства — просто детская душа была очарована блеском стали, олицетворявшей в его сознании образ войны. На войну уходили храбрые, отважные люди, которых она превращала в легендарных героев, овеянных немеркнущей славой, в предводителей, за которыми шли несметные толпы вооруженных людей… Война была красивым зрелищем с блестящими медными трубами, грохочущими барабанами, развевающимися знаменами и сверкающими на солнце шпагами. Настоящее мужское дело!
Женщина с обветренным, почерневшим лицом прервала свой рассказ о горестях и невзгодах, заметив, с каким упоением ее сын рассматривает саблю. Она подала знак куму, чтобы и он взглянул на своего крестника, и на лице ее появилась горькая улыбка покорности перед неизбежной судьбой.
Рамон Ноласко долго смотрел на мальчугана и наконец спросил:
— Тебе нравится эта сабля, крестник? А не хотел бы ты иметь такую же, чтоб все видели, что ты настоящий мужчина?
Очень хотел бы, — ответил мальчик, не спуская с повстанца восхищенных глаз. — Я тоже хочу быть таким же храбрым, как и вы.
— Гм, — хмыкнула мать. — Вы слышали, кум? Вот какая помощь мне будет от него.
Рамон Ноласко, не обращая внимания на ее слова, спросил мальчика:
— А ты бы пошел сейчас со мной?
— Если б мама разрешила…
