Папа своим указом распустил Тайную канцелярию, но, по восшествии на престол, маменька явочным порядком восстановила эту организацию как Тайную экспедицию при Сенате во главе со Степаном Шешковским. А вот мне необходимо, оказалось, начать защищать и свою собственную безопасность. Потихонечку, с помощью моего спасителя Захара, оказавшегося редким пройдохой, я начал заводить свою спецслужбу, или скорее её предтечу. Тот быстро притерся среди дворцовых слуг и начал таскать мне информацию.
Захар оказался прирожденным разведчиком и весьма способным организатором агентурной сети. Я же начал аккуратно наставлять его в аналитической работе, хотя вначале пришлось заняться общим его образованием.
Солдаты в это время не получали никакого общего образования — ни Емельян, ни Захар не умели читать и писать. Да Белошапка хоть и владел грамотой, но далеко не свободно. Так что, пришлось озаботиться ещё и их образованием.
Ребята они оказались способные. Начальное образование они проскочили быстро, а дальше понеслось. Я их начал брать с собой на общение с Ломоносовым, сначала без какого-либо замысла, пару раз даже просто случайно, а потом уже и к всеобщему интересу. Например, после того, как Ломоносов рассказал Карпову о математических идеях своего друга, швейцарца Эйлера, тот уже не мог думать ни о чем, кроме чисел. Музыка математики пела в его голове, не оставляя свободного места. Он заставлял себя учить языки, ибо по-другому невозможно было изучать математику — немецкий, латынь, а вот грамота родного языка ему давалась с трудом.
Видя такое горение своего студента, Ломоносов познакомил его с профессором Котельниковым, который допустил его к своим лекциям. И вот теперь Карпов просто наслаждался, хотя Котельников читал свои лекции на немецком и латыни, а познания бывшего солдата в них пока были недостаточными. В связи с этим, у Емели открылось какое-то новое, доселе неизведанное им чувство: он понимал то, о чем говорил профессор, не понимая языка. Это был полет.
У Захара обнаружились недюжинные способности к языкам. Он за пару лет освоил латынь, немецкий, французский, шведский, изучал турецкий, персидский и греческий, причем ему это нравилось и, похоже, вскоре он собирался превратиться в настоящего полиглота. А мне он говорил, что языки ему думать помогают — мысль, дескать, легче идет.
Я начал обзаводиться собственным двором, уже не только учителями, няньками и слугами, но и приятелями-ровесниками. Мне не очень-то хотелось отвлекаться ещё и на них — я достаточно получал и физических и учебных нагрузок, но моё новое реальное положение в обществе требовало.
Александр Куракин, Николай Шереметьев и Андрей Разумовский должны были стать моими товарищами по детским играм. А вот именно играть-то я не шибко любил, так что пришлось им вместе со мной учиться, тренироваться, беседовать с умными людьми. Наглость их аристократическую пришлось, конечно, сбивать, но, в общем, ребята они оказались неплохие и дельные.
Как-то солнечным апрельским утром 1763 года, я выехал верхом из Царского села в Петербург. Когда я с сопровождающими охранниками проезжал ворота, откуда сбоку нас окликнули, мои телохранители вздрогнули, но Белошапка прервал их волнение в самом начале:
— Диду?
— Я, Гриць, я! — перед нами стоял кряжистый старик с белой бородой. Он, похоже, лежал в придорожных кустах и довольно долго, поджидая нас.
— Что ты тут делаешь, дедушка?
— Тебя жду, внучок! К тебе приехал. Нашел тебя, а внутрь-то не пускают, вот — дождался! — я кивнул забеспокоившемуся Григорию — мол, говори. И тот продолжил:
— Случилось чего? Ты же с мамкой должен был быть?
— Нету больше, Аксиньи! Как узнала доченька моя про Степку, так слегла и больше не вставала. А через две седмицы — преставилась! Царствие ей небесное! А я как похоронил её, так к тебе и направился. Один жить не хочу, а ты единый мой родственник остался. Может, найдешь старику место у печки! — старик говорил так горько, что даже у меня стало муторно на душе, а Гришка соскочил с седла, подошел к деду и обнял его. Дед гладил его по голове и бормотал:
— Теперь ты, Гришенька — круглый сирота. Последний Белошапка остался, сначала батюшка твой, потом брат, потом мамка… — Гришка плакал, тихо-тихо ронял слезы на плечо деда, которого был сильно выше. Я ждал, не вмешивался, пусть Гриша попереживает — остаться сиротой, по себе знаю, трудно.
Наконец, Гришка оторвался от деда, повернулся ко мне и сказал:
— Ваше Императорское Высочество! Это вот дед мой, Евстахий Степанович Кошка! Старый казак-характерник[23].
— Когда меня так называли-то, внучок! С молодости всё дядька Остап, да дядька Остап!
— Славно говоришь, дядька Остап! Как по писанному! Откуда ты такой взялся? — это уже я вступил. Жалко мне было своего верного хранителя. Хоть так поддержу, вниманием.
