Меня терзало беспокойство, как всякого, кто испытывает слишком большое счастье. Я часто входил к моему старому другу Периклу, он теперь обычно дремал, но я все еще пытался видеть в нем незабвенного товарища моей юности. Я садился к нему на кровать, я гладил его волосы, руки, лоб, одеяло, под которым обрисовывалось исхудавшее тело, он что-то лепетал, это могло означать и сахар, и покой, и Христос, и просто животное бормотанье. Но, может быть, он понимал меня лучше, чем мог это выразить? В его глубоко запавших глазах, несмотря на косину, было что-то говорящее, его рот под густой бородой казался невероятно страдальческим. Я утешал его, уговаривал. Может быть, он улавливал смысл или по крайней мере звук моих слов, ему это было как будто приятно, он начинал тихо вторить мне. Но как только я переставал говорить, он тоже мгновенно умолкал. Я наблюдал это и у других паралитиков. Но их я видел только во время осмотра, когда я был вооружен моими инструментами, моими записями, их я видел только глазами врача. Его я видел глазами друга.
Наступило начало июня 1919 года. Я, как обычно, возвратился домой поздно вечером. Эвелина накрыла на стол. Экономка ежедневно посылала нам прекрасные цветы из больничного сада. Моя возлюбленная, еще более возбужденная, чем всегда, без конца восторгалась великолепным букетом и погружала в цветы свое, несмотря на все косметические средства, осунувшееся лицо. Заставить ее есть я не мог. В комнате чуть слышно пахло дымом сигарет. Я не спрашивал Эвелину, я знал, что она все равно не скажет правды. Я притворился, что верю, будто она уже ела, и даже «в десять раз больше, чем всегда».
— Прошу тебя, съешь еще что-нибудь, самую малость, — сказал я, — ты совсем обессилеешь.
— Я не могу ужинать по два раза в вечер. Приятного аппетита!
— Эвелина, — я обнял ее и привлек к себе, — разве ты не любишь меня?
— Люблю тебя? — переспросила она, смеясь, и быстро высвободилась. — Нет, в сущности, не люблю. За что мне тебя любить? Нет! Ты погубил меня!
Я тоже невольно рассмеялся, таким смешным показался мне ее ответ. Наконец мне удалось усадить ее к себе на колени, и я начал кормить ее, словно маленького ребенка.
— Разве тебе не хочется уехать отсюда? — спросила она между двумя глотками.
— Нет, я не могу рассчитывать на отпуск раньше конца лета.
— Но если бы мне пришлось уехать? Например, в Меран, в туберкулезный санаторий?
— Но ты всегда говорила мне, — ответил я удивленно, — что у тебя здоровые легкие.
— Да? Ну, значит, так оно и есть. — И она соскользнула с моих колен на пол, где больше всего любила сидеть. — Я не сделала больно твоему раненому колену? — спросила она.
— Нет, нет, — солгал я, — так что же ты думаешь о Меране?
— Я думаю, что охотно поехала бы туда с тобой. Я не могу оставаться здесь вечно.
Я обсудил этот вопрос с доктором Морауэром. Он согласился дать мне отпуск на две недели, чтобы я мог отвезти Эвелину в Меран и оставить ее там. Она очень удивилась, когда я сообщил ей о его согласии.
— Да, но на какие деньги мы будем там жить? — спросила она. — В Меране дорого. — Она играла своими великолепными серьгами с громадными камнями.
— Эвелина, — сказал я, — я смогу оплатить только половину расходов.
— Жаль. У меня тоже ничего нет.
— Но у тебя ведь есть драгоценности. — Я умолчал о ее предполагаемом личном состоянии. — Ты можешь продать один камень и заплатить за полгода лечения.
Она покачала головой.
— Я никогда не расстанусь с моими драгоценностями. Это свадебный подарок мужа, это семейные драгоценности.
— Но если дело идет о твоем здоровье, о твоей жизни?
— Ты преувеличиваешь, мой дорогой, мой любимый старичок.
— Моя дорогая Ниши, — сказал я, — ты должна уехать.
— Я тоже так думаю. Продолжать жить так мы не можем. Моя тетка, канонисса, жестоко упрекает меня, Мне уже не шестнадцать лет, мне скоро тридцать. Тебе, конечно, очень приятно иметь при себе влюбленную дурочку, но я вовсе не хочу быть ею.
— Мы поженимся. Я написал жене.
— Она даже не удостоила тебя ответом.
— Твой муж тоже не написал тебе.
— О нет, написал! — сказала она, но тотчас же спохватилась. — Нет, написал, понимаешь, не лично, через адвоката, он известил меня, что никогда не согласится на развод. Он любит меня. К сожалению.
— Он писал тебе, а я узнаю об этом только случайно?
— Успокойся, — сказала она и подошла ко мне. Ее серо-стальные глаза выражали все что угодно, но при всей моей любви я ничего не смог в них прочесть.
— Зачем мне отягощать твою жизнь? Нам надо расстаться или…
— Да, или?.. — спросил я и задрожал.
— Нет, этого я не могу тебе сказать. Не сегодня. Может быть, позже, ночью…
Через полчаса я разделся и вытянулся в постели. Эвелина сняла только платье. Она лежала на другой кровати, свесив вниз голову, но кончиком ноги она щекотала мое плечо, и я невольно рассмеялся. Она придвинулась ко мне и коснулась меня своими теперь такими худыми коленями.
— Я хотела бы делать с тобой все, что мне вздумается, — прошептала она мне на ухо, и я увидел голубое сияние ее огромных драгоценных камней. Я глубоко вздохнул.
— Говори же, говори, — прошептал я.
