Я покраснел и замолчал. Он усвоил теперь привычку иронически подчеркивать мою бесцеремонность.
Дело было в следующем. Летний семестр окончился в середине июля, через несколько дней мы должны были ехать в Пушберг. И вернуться осенью в наш город? Нет. Мне опять предстояло перейти в новую школу. Я даже не смогу проститься с моими любимыми друзьями. И меня не радует перемена, третья за год? Ведь отец же предупреждал меня о ней?
Оказывается, он сообщил мне — во всяком случае, так он утверждал, — сообщил под строжайшей тайной, ибо мать еще тоже ничего не знала, что осенью он ждет приглашения в большой город и что уже с будущего семестра я обязательно начну учиться в одной из тамошних гимназий, — их там было несколько.
— Разве ты не рад? — спросил он и начал заводить тихо жужжащие часы.
В сущности, не очень. Друзей моих сейчас не было в городе. Перикл гостил у старой тетки в Моравии. Ягелло, как и каждое лето, жил у себя в имении.
— Сначала ты поселишься в комнате, которую мы тебе снимем, — пояснил отец. — Осенью, самое позднее к Новому году, мы переедем все. В нашей новой квартире у тебя будет большая, хорошая комната для работы, и ты сможешь совершенно спокойно готовиться к экзамену на аттестат зрелости.
— Скажи, папа, — спросил я и схватил его изумительную, белую мягкую руку, которая как раз в эту минуту взялась за часы. — Я ведь буду потом учиться дальше?
— Разумеется, — ответил он чуть нетерпеливо, высвободил свою руку и снова положил часы на кожаную подстилку, чтобы они не портились на холодном мраморе ночного столика. — Разве я по глупости забыл тебе сказать об этом? Ты должен сдать экзамен на аттестат зрелости, и я надеюсь, что ты не осрамишь меня. А теперь спокойной ночи.
— Папа, — промолвил я через несколько секунд, нарушая неписаный закон не заводить разговоров после «спокойной ночи». — Ты спишь, папа?
— Я спал, — пробормотал он не очень приветливо, — но ты разбудил меня. Что угодно моему сударю-сыну?
— Что мне угодно? — спросил я и сел. — Я хочу стать врачом, как ты.
— Кто же может помешать тебе, сударь мой сын? — ответил он.
— Позволь мне! — сказал я. — Помоги мне! Я не осрамлю тебя. Ты мне поможешь? Да? Значит, ты обещаешь мне?
— Да, я обещаю тебе. А теперь можно твоему родителю спать? — спросил он иронически.
— Да, папа, только еще минутку! — Я заметил, что дело становится серьезным. — Могу я рассчитывать, что ты действительно исполнишь мое желание?
— Ох, господи, какое желание? — спросил он тоскливо.
— Что ты сделаешь из меня врача.
— Ах ты, господи боже мой! — сказал он. — Ты либо будешь врачом, либо не будешь. Разве в твоем возрасте я мешал своему отцу спать и приставал к нему с ножом к горлу?
— Нет, — сказал я, — я хочу только, чтобы ты помог мне. Мне кажется, я буду счастлив на этом поприще.
— Ты, может быть, — заметил он, уже с явным неудовольствием, — но твои пациенты, твои бедные больные?
Я не стал углубляться в этот вопрос.
— Я хочу только сказать, что я способен на большее, чем ты думаешь. Пожалуйста, папа, дай мне высказаться!
— Если хочешь говорить, молчи!
— Обещаю тебе, что в течение оставшихся шести семестров я стану первым учеником, а ты обещай, что позволишь мне изучать медицину.
— Давай заключим мир, — сказал он. — Шесть семестров — это три года. Если тебе придется после школы отбывать воинскую повинность, значит, целых четыре. Четыре года. Сейчас двадцать минут двенадцатого. Завтра у меня шесть серьезных операций, не считая обычной мелочи. Подожди, пожалуйста, три и три четверти года. Тогда мы поговорим снова.
— Я не смогу спокойно работать, если ты не дашь своего согласия.
— Пожалуйста, без угроз, — возразил он. — Я поступлю так, как для тебя будет лучше.
— Может быть, для меня было бы лучше, если бы ты оставил меня на летний семестр в А.
— Так, — протянул он, — так! Значит, мне нужно просить у тебя прощения.
— Я этого не говорю.
— Ну, вот, теперь ты мне нравишься. Тогда я не стану перечислять списка твоих грехов.
— Разве ты не можешь понять меня? — И я снова схватил его руку, лежавшую поверх одеяла.
Указательный палец отца с обручальным кольцом резко белел в темноте. Он быстро отнял руку, вздохнул несколько преувеличенно и промолчал.
— Пожалуйста, пойми меня, я люблю только тебя.
— Ты слишком любишь, — ответил он жестко.
Действительно, я слишком любил его.
— Тогда прости меня!
— Я мог бы просить тебя о том же. Прежде всего давай спать. Мы это заслужили. Мать немного бледна, у Юдифи режутся первые зубы, я тоже утомлен, каникулы пойдут всем нам на пользу. А там посмотрим…
