У каждого рубежника кощеевский дар был своим, особенным. Под стать хисту. Если человек не оказывался глупцом, то мог возвыситься как никогда. После десятого рубца Соловей ждал долго. Несколько лет, пока хист рвался наружу, желая взять любую уже подходящую способность. И только спустя долгое время душа и разум Соловья смогли оформить уникальный дар. Полное угнетение личности любого одного существа, пока он поет.
Кощей медленно подбирался к согнувшемуся на земле Бедовому. Соловей знал, что рубежник сопротивляется, по крайней мере пытается. И в то же время понимал, насколько все эти попытки тщетны.
Он подобрался уже почти на расстояние удара. Еще мгновение, и тверской кощей был готов протянуть руку, чтобы переломить хребет. Или сначала вырвать конечности и смотреть, как хист, выплескивается из рубежника? Он еще сам не придумал, как будет убивать мальчишку.
Однако все мысли о скорой смерти внезапно отступили на второй план. Плечи лежащего перед ним человека медленно расправились, а сам он поднялся на ноги. Соловей осекся. Впервые за долгое время он сфальшивил, потому что забыл о том, что сейчас делает.
В голове мелькала только одна мысль, повторяющаяся раз за разом: «Невозможно, невозможно, невозможно». А следом он увидел подернутые белой дымкой, словно стеклянные глаза мальчишки и все встало на свои места.
Существовал единственный момент в жизни каждого рубежника, когда на него не действовало любое заклятье, способность, печать или проклятье. Момент обретения дара. Когда новая способность входила в тело рубежника. И идиот перед ним, самый везучий из ублюдков, каким-то макаром добился сейчас именно этого.
Если бы Соловей верил в совпадения, то сказал бы, что это самое невероятное стечение обстоятельств, какое могло только быть. Но кощей понимал, что все случающееся в жизни — лишь цепь событий, которые все равно рано или поздно произойдут. Даже обретение Бедовым кощеевского дара ничего существенно не меняло. Правда, все эти мысли промелькнули в голове Соловья до того момента, пока мальчишка не подпрыгнул и не взлетел, уже совсем не походя на человека.
От атаки содрогнулись стены, а печать треснула. Я все продолжал хлопать глазами, решительно не понимая, что именно мне делать. Ощущение, что снаружи находился рубежный экскаватор-разрушитель. Ну, такой как мультиках, с огромным шаром. Только, судя по всему, зачарованный.
Я всегда думал, что печати — это именно то, что способно уберечь от агрессивного внешнего мира. Выяснилось, что это мне все казалось.
— Надо выбираться отсюда, — неожиданно без всяких дефектов дикции произнесла Лихо.
У моей подруги была такая интересная особенность. Когда требовалось сказать быстро и четко, она внезапно забывала про свое заикание.
— Осталась еще одна печать, — ответил я ей, не желая признавать неизбежное.
— Пропадем, ох все пропадем. Чего ж ты, хозяин, сюда его привел? Бежал бы в Подворье! — засуетился бес.
— Не знаю, как-то не подумал. На инстинктах действовал.
— На инстинктах. На погибель ты нашу действовал. Ох, матерь заступница…
Хлесткая пощечина остановила истерику бесу.
— Прости, дядя Гриша.
— Да ничего, это я что-то, — тряхнул головой Григорий, будто бы даже не собираясь записывать проделку черта в черную книжечку для мести. — Делать-то чего теперь?
— Сс… сражаться.
Куся издала непонятный звук — будто бы одновременно мявкнула и защебетала. Но подпрыгнула, уперлась двумя передними лапами и решительно тряхнула головой. Я не знаю, как это назвать — отвагой или плохой оценкой собственных сил?
— Один за всех! — пафосно заявил Митя, вытягивая перед собой лохматую руку. — Ну я это… фильм недавно смотрел, там так говорили.
