— Этот старик, — усмехается Киселев, — в начале века чуть не расстрелял Уинстона Черчилля. — И Кузьма Венедиктович продолжает: — В молодости Черчилль служил офицером в Индии, а его папа был первым лордом казначейства. Сын поклялся, что когда-нибудь тоже займет этот пост. Началась война с бурами. Черчилля перевели в Африку, и в качестве военного корреспондента «Таймс» он содействовал утверждению суеверия, будто третьим прикуривать не следует. Это действительно было опасно, потому что буры, очень меткие стрелки, при вспышке первой спички в окопе противника вскидывали винтовку, при второй вспышке прицеливались, а едва вспыхивал огонек в третий раз, стреляли и убивали наповал. Черчилля буры не убили, но взяли в плен и заперли в хлеву. Он пришел в ярость, стал всячески поносить буров. Его решили расстрелять. Он заявил, что их генерал идиот, и потребовал свидания с ним. Генералу доложили, что наглый молодой англичанин утверждает, будто может подарить бурам мир, в котором они нуждаются. Это произвело на генерала известное впечатление, и он решил взглянуть на дерзкого малого до того, как его поставят к стенке. Черчилля привели к генералу, и он сказал ему, что победы буров временны, скоро подойдут британские пушки и в войне наступит перелом. Буры нуждаются в замирении, и Черчилль может им помочь, потому что хорошо знаком с английским премьером и его семьей, а отец Черчилля первый лорд казначейства. Генерал не без иронии поинтересовался, как находящийся в плену молодой человек намерен осуществить свой план. Очень просто, ответил Черчилль, генерал пишет конфиденциальное письмо английскому премьеру и передает его своему пленнику. Его везут в ближайший морской порт и сажают на корабль, а он дает честное слово офицера, что ровно через месяц будет обратно с ответом британского правительства, и если этот ответ окажется отрицательным, буры смогут Черчилля расстрелять. Генерал решил рискнуть и принял предложение наглого военного корреспондента по кличке «Фельетонист». И что же вы думаете? Ровно через месяц Черчилль вернулся с ответом, и вскоре между бурами и британцами был заключен мир, который для Англии был не менее важен. Вероятно, вы догадались, что старик на этой фотографии, с которым мы сняты на каком-то ооновском обеде, и есть бывший генерал буров[1].
— Догадался. — Я снова листал фотоальбом. — С Черчиллем вам тоже приходилось встречаться?
— Мало. Он был, конечно, человеком риска, но говорят… побаивался Сталина.
Я понимаю, что Киселев ждет моего решения относительно фильма о Лумумбе, но пока ни о чем не спрашивает. А я, чтобы оттянуть время, рассказываю ему совсем другой сюжет, которым не слишком серьезно, но давно увлечен:
— В 1789 году молодой офицер Наполеон Бонапарт, сильно нуждающийся в деньгах, прослышал, что можно поступить в русскую военную службу с хорошим окладом, и написал письмо указанному ему петербургскому генералу, прося чин майора. Генерал возмутился: «Корсикашка! Поручик! В майоры!» — и велел предложить капитана и половину просимого содержания. Бонапарт обиделся. А если бы согласился? Как выглядела бы дальнейшая история Европы?
— Эко куда метнули! — Лицо Киселева напряглось, стало пунцовым — он исподволь все время изучал меня, ход моих мыслей.
— Метнул я дальше, чем вы думаете. Конечно, случайность частное проявление закономерности… Но в России не сменишь фригийский колпак на корону — коллизия не та. Сюжет мой имеет такой поворот: Бонапарт согласился, и принял чин русского капитана, и был назначен, скажем, в Калугу — провинциальные дрязги, карты, убогие любовные интрижки, как спасение какая-нибудь дурацкая дуэль. А ведь характер, и ум, и гений те же, что сделали Наполеона императором французов, их гордостью и апокрифом. Только поле жизненной борьбы иное — в длину и ширину бильярдного стола в офицерском собрании. Здесь капитан Бонапарт одерживает свои победы, свой Аустерлиц, терпит поражения, подобные Ватерлоо, и в Калуге, на гауптвахте, а не на острове Святой Елены, умирает от пьянства в глухой безвестности.
Кузьма Венедиктович вежливо обнажает в улыбке ровные зубы.
— Бывает, бывает. — Это его любимая присказка. Сейчас она звучит странно. — Если ничего не путаю, внешность своего Германна, игрока, Пушкин сравнивает с наполеоновской. Случайно ли? Может, и Александр Сергеевич слышал, как Бонапарт просился в русскую службу? Ведь когда он стал императором, ваш генерал наверняка всем рассказывал эту историю, а?
Мы оба понимаем, что ведем разговор о Черчилле и Наполеоне для того, чтобы молчать пока о Лумумбе, но в тоне Киселева уже сквозит раздражение.
Я чувствую, что смущен, настигнут, и поднимаю руки.
— Африканцы должны играть африканцев — это главное. Можно сделать фильм. Можно. Но, как выражался Горький, анафемски трудно. Я должен еще решиться. А идея есть. И даже название: «Черное солнце».
Через несколько дней план и стиль будущего фильма у меня окончательно созрели, и мы договорились с Кузьмой Венедиктовичем о форме сотрудничества.