Я поблагодарил Кузьму Венедиктовича за приглашение, испытывая неловкость и ощущение совершаемой ошибки. Званый обед ставил меня в двусмысленное положение.
Я смотрел вслед Киселеву — он шагал моложавой походкой по коридору, и все горничные с ним здоровались. Он был личностью знаменитой.
И он оказался прав. На рассвете следующего дня мне приснился образ, смысл, способ рассказа, все построение фильма. Голодный и встревоженный, я сидел в полумраке за столом и торопливо записывал пришедшие в голову мысли, боясь упустить связи, подробности, куски диалога.
Начало фильма, как оно сложилось в то утро, определило для меня все.
Нью-Йорк… Стеклянный дом Организации Объединенных Наций. Безлюдны коридоры, спиральные лестницы, залы. Повисли кабины в шахтах лифтов. Только одинокие шаги. Как стук сердца. Появляется в стеклянной пустоте высокий африканец. Навстречу ему идет белый. Он старше африканца. И тоже высок. Они останавливаются друг против друга. Глаза белого усталы, измученны. Взгляд африканца печален.
— Я думаю, — негромко произносит он, — не ради себя, но во имя других людей мы должны понять, почему все произошло именно так… и мы оба погибли…
Диалог мертвых? Нет, фильм-расследование, где аргументами явятся не только поступки героев, но и фотодокументы, где возникнут два плана — реальный и условный, где в центре окажется поединок непримиримых противников — африканского политического лидера Робера Мусомбе и слуги колонизаторов, советника ООН Джона Барта. Пусть первый ассоциируется с Лумумбой, а второй с Хаммершельдом. Мы предупредим: не ищите прямых прототипов, реальность и воображение равно служили нам опорой. Действие развернется в Нью-Йорке, в ООН и в Африке. Голоса Мусомбе и Барта, звучащие за кадром, будут оценивать события, спорить, анализировать драму добра и силы, нравственной непоследовательности героя и жестокой логики его врагов. Экранное расследование покажет, как погибли в результате заговора колонизаторов Робер Мусомбе и Джон Барт.
Да, вступление все определяет — суть фильма, его стиль. Но я еще совсем не убежден, что готов этот фильм ставить. Решение, вероятно, придет позже.
В воскресенье ровно в три за нами заезжает Кузьма Венедиктович, и мы с женой отправляемся к нему на квартиру не на казенной машине, а в семейном «Москвиче», который ведет сын Киселева.
За двадцать лет представительства в ООН история середины нашего столетия превратилась для Кузьмы Венедиктовича в те или иные связи с ее главными и второстепенными деятелями, в сближения и конфликты, борьбу и компромиссы и ожесточенные политические поединки, смиряемые протоколом обедов, переговоров, приемов и дискуссий на заседаниях ассамблей.
Дома Киселев мне показывает фотографии, на которых он снят рядом с Дагом Хаммершельдом и его преемником У Таном, бывшим учителем. Удивительно, что в мемуарах Хаммершельда, изданных после его гибели в Африке в одно время с Лумумбой, много отвлеченных мыслей о жизни и смерти, религиозно-философских рассуждений, но ни слова о политической деятельности, обстановке в Организации Объединенных Наций и предыстории трагедии, погубившей самого генерального секретаря ООН.
Я рассматриваю фотографии, но ничего пока не рассказываю о своем замысле.
— Кто этот старик? — спрашиваю я Кузьму Венедиктовича, показывая на пожелтевший снимок в альбоме.